Традиции & авангард. Выпуск № 3 - Коллектив авторов

Мне сейчас не нравится это стихотворение до боли в животе.

Но папа снимает меня с шеи, как-то очень удобно берет на руки, животом вниз, и одна ладошка намагничивается, оказывается на моем животе, прямо на самом больном месте.

Тепло папиной ладони успокаивает эту боль, впитывает ее в себя, боль заглушается ощущением теплого.

– Стихотворение не об этом, – говорит он.

– О чем? – спрашиваю я.

Он недолго думает. Мы уже выходим из лесу. Его ладонь все еще на моем животе. И он говорит:

– О том, что надо вовремя ложиться и вовремя вставать. А если заболел животик, тихонько пукнуть.

На секунду я обижаюсь: он издевается надо мной. Но обида быстро проходит, и мне становится так хорошо, как будто это самые добрые слова, что я слышал в жизни.

– Пукнуть, – говорю я и смеюсь.

Экран

Первые шаги как режиссер я сделал в январе 1994 года. Папа через газету, в которой работал, как-то пересекался с тележурналистами, которые дали ему здоровенную видеокамеру. Садись, говорит мне папа, смотри в объектив. Два резца у меня уже выросли, здоровенные кроличьи, торчат, лохматятся волосы, еще совсем светлые, я худой, бледный и смазливый, типичная жертва малолетних хулиганов.

– Что делать? – спрашиваю я у папы.

Но вдруг сам придумываю, зажимаю нос пальцами, чтобы мой голос звучал как у переводчика. К тому времени я посмотрел три фильма на видео: «Кинг Конг снова жив» и «Крепость», – в салоне; и «Бетховен» в квартире, очень много раз, ведь это была пока единственная видеокассета в моем новом доме. Все три фильма были переведены одним гнусавым голосом.

– Десять анекдотов про Штирлица, – говорю я и делаю паузу, ожидая, пока появится и исчезнет воображаемая заставка.

Мне было восемь, и последний год был горазд на биографические повороты. Я поздно научился читать, зато сразу по-русски и английски, параллельно освоил язык программирования Qbasic на приставке ZX-Spectrum (не овладел в совершенстве, но уже мог написать код для простой рисовалки и вывести квадратным курсором рожицу или слово «жопа» на черном экране телевизора) и успел испытать разочарование из-за того, что мне не хватает ума и инструментария для создания игр в кьюбейсике. В октябре парень моей мамы выстрелил ей в живот, после чего сразу расправился с собой – убил себя в сердце. Добродушный, склонный к полноте инкассатор тридцати трех лет, любивший играть в «денди» и стаканами пивший воду из-под крана, просивший мою сестру (даже моя родная сестра, самая неуправляемая и дерзкая из людей, была с ним обходительной, ей приятно было прислуживать ему, Валере, – обаятельнее человека мы за жизнь не встречали) дать ему воды, но сперва слить застоявшееся в трубе, чтобы было похолоднее. Он навсегда связал для меня любовь и смерть и заложил фундамент, на котором вырастут все мои творческие конструкции. Потом были домыслы, поиск причин, папа, пахнущий междугородним автобусом, как когда он еще жил с нами и каждый день ездил на работу в другой город, бабушка, которая готовила нам еду, мамина трехдневная кома и смерть, о которой бабушке сообщили из больницы по телефону. «Слезами горю не поможешь», – сказал я по заготовленному сценарию, когда бабушка предложила обняться и поплакать. Но я не плакал, уже позже, на похоронах. Я полчаса посидел на диване, потом тупо продолжил играть в бомбермэна. Мне пришлось навсегда расстаться с обоими моими друзьями и переехать из стотысячного Березовского в пятисоттысячник Кемерово к папе и папиной жене и двум ее детям (моя сестра пока свалилась на бабушку и дедушку), научиться мыть посуду и пол на кухне, принять и разделить со сводными братом и сестрой обязанности дежурного.

– Анекдот первый. – Я загибаю палец. Декламирую про «дуло» и форточку, потом загибаю второй палец: уже не очень уверенно рассказываю про Мюллера и дятла. Только сейчас я задумался: а что значит этот анекдот? Я смеялся, когда кто-то другой его рассказывал, за компанию и не понимал смысл. Заканчиваю неуверенно. Где же взять еще восемь анекдотов для моего импровизированного шоу? Загибаю третий палец и не могу вспомнить ничего.

Мое уши становятся теплыми и, я это понимаю по зуду, розовыми:

– Все.

Какой же я глупый, очень больно осознавать это.

– Что все? – спрашивает папа. Мне кажется, что он глумится над моим позором.

– Закончились анекдоты.

И я закрываюсь, чтобы не было видно слез.

– Не снимай, не снимай, не снимай! Закончились!

– Ты чего так расстроился? – спрашивает он и все не выключает камеру, я смотрю в экран с ненавистью и вижу этот красный огонек: мой позор навсегда записан на видео. Папа действительно удивлен:

– Ты чего как девчонка?

Я прячу лицо под ворот футболки, замер так. Не шевелюсь в этом домике, пытаюсь не существовать, так обжигает стыд. Я не дышу, меня нет, пока он не выключит камеру.

Алексей Сальников

Алексей Сальников родился в 1978 году в Тарту. Публиковался в альманахе «Вавилон», журналах «Воздух», «Урал», «Уральская новь», «Волга», в двух выпусках антологии «Современная уральская поэзия». Автор трех поэтических сборников и четырех романов. Лауреат поэтической премии «ЛитератуРРентген» (2005), премий «НОС», «Национальный бестселлер» и премии имени Павла Бажова. Живет в Екатеринбурге.

Сыплет снег треугольники и квадраты…

* * *

«Нет ничего, а при этом…» – на этих словах

Кажется, и держится все, как волчок-юла,

Как песня про всяческое лазание в горах,

На том, что лишь бы страховка не подвела.

Так радиоточки розетка торчит в стене,

А в снежном зоопарке слон выходит гулять,

Одну и ту же историю рассказывают жене,

Потому что эту историю хочется рассказать.

Собаку ведут, пересматривают кино.

Хранят в малиновой шкуре толстый фотоальбом,

Два раза экранизируют кинговское «Оно»,

Внезапно обзаводятся бродячим котом.

И вроде бы нет ни одной в городском саду

Из ярких красок, но все же больно глазам,

И писем нет, а почтальон в поту

Различную бумагу носит по адресам.

* * *

Этот сад осенний, невыносимо медленный. Первый мороз –

И окна соседей черны, будто в их избушки