По ту сторону боли есть любовь. Мой спаситель - Лика П.

– Взаимно, – ответил Гурский, крепко пожимая руку.

Обменявшись рукопожатиями, мужчины прошли в кабинет.

Дмитрий достал из ниши в стене бутылку выдержанного коньяка и два хрустальных стакана, поставил их на низкий столик между двумя кожаными креслами.

В кабинете витал лёгкий аромат старой кожи. Они сели, и Воронов плеснул в каждый стакан по пятьдесят граммов янтарной жидкости, которая заиграла в свете лампы.

– Это тебе, почитай, будет занятно, – сказал Гурский, передавая Дмитрию тонкую папку. Генерал раскурил сигару, выпустив густые клубы дыма к потолку, и вытянул длинные ноги, устраиваясь поудобнее в кресле.

Воронов открыл папку, его лицо оставалось каменным, но внутри нарастало напряжение. Пальцы нервно сжали край бумаги, а взгляд быстро пробегал по строчкам. Чем дальше он читал, тем сильнее хмурились его брови, а скулы напрягались.

– У моих парней образовалась проблемка по имени Агафонов, – начал Гурский, внимательно наблюдая за реакцией Воронова.

– Платон Ефремович… странноватое имя, – пробормотал Воронов, не отрываясь от отчёта, его тон был сдержанным, но напряжённость чувствовалась.

– Угу, – кивнул Гурский, пуская сигарный дым, который медленно поднимался вверх. – Согласен, родители у него были с фантазией. Дим, это и есть главный ублюдок, который контролирует весь город. Пришлось звонить наверх, у меня там был должничок.

– Почему мне не позвонил? У меня тоже есть связи, которыми я редко пользуюсь, – сказал, поднимая глаза на Гурского.

– Не беспокойся, тёзка, – Гурский отмахнулся, отпивая коньяк, его движения были неторопливыми. – У меня там половина в должниках ходит, а тут выпал случай, когда ещё выпадет такая возможность.

Воронов вернулся к чтению, и вдруг его глаза буквально забегали по строчкам. Он рывком ослабил галстук, будто тот душил его, и прохрипел от сдерживаемого гнева:

– Что это такое, чёрт возьми?

– Там не вся информация, но для общей картины дважды два сложить можно, – ответил Гурский спокойным тоном, хотя он тоже разделял гнев Воронова.

– И кто вам помог? Медработник – спросил Воронов, заметив вложенную медицинскую карту.

Он быстро просмотрел её, и его сердце сжалось, когда он узнал, что Света лежала в больнице, у неё были разрывы, ей делали операцию.

Воспоминания о её шраме, который она объяснила детской травмой, вспыхнули в его голове.

– Так вот откуда у неё этот шрам внизу живота… а мне сказала, что с детства… – тихо произнёс он, его голос дрогнул, а в груди нарастала боль за свою девочку.

– Почти, – ответил Гурский на вопрос, пуская ещё один клуб дыма. – Это нянечка. Она видела, в каком состоянии попала к ним твоя Света, и рассказала это по-тихому. Иначе, чего доброго, люди Агафонова прикопали бы старушку в лесополосе.

Воронов сглотнул, закрыл папку и положил её на столик. Он пытался справиться с волной эмоций, захлестнувшей его. Взял стакан с коньяком и опрокинул в один глоток.

– А карту как достали? Что, всё это время она была у доктора? – спросил он, его голос был хриплым после крепкого спиртного и от напряжения.

– Мои парни умеют быть убедительными, – невесело усмехнулся Гурский, его глаза прищурились. – Доктор держал её как компромат, на всякий случай.

– А менты? – спросил Воронов, его взгляд стал жёстким.

– Какие менты, Дим? – Гурский покачал головой, почти насмешливым тоном. – Агафонов – царь и бог в этом городе. Его слово – закон.

Воронов не выдержал и встал, тяжёлыми шагами подошёл к окну.

– Это он с ней так? – спросил не оборачиваясь, его голос был низким, почти угрожающим.

– Нет, его сынок и… – Гурский вздохнул, поднимаясь с кресла. – И его компания. Её изнасиловали трое ублюдков.

Воронов резко обернулся, лицо побелело, а глаза потемнели от гнева. Он почувствовал, как кровь стучит в висках, а стены кабинета будто сжались вокруг него.

– Что? – его голос сел до шёпота от шока и ярости.

Дмитрий отошёл от окна, опустился в кресло, руки дрожали, а в груди нарастала буря. Гурский приблизился к нему и положил руку ему на плечо, взгляд генерала был полон понимания.

– Агафонов не мог допустить, чтобы это дело получило огласку, – продолжил Гурский. – Более того: папаша знал о пристрастиях сына и покрывал. А сынка зовут Игнат.

Воронов закрыл глаза, пытаясь осмыслить услышанное. Пальцы сжали подлокотники кресла так, что костяшки побелели. Затем он открыл глаза, и его взгляд был полон решимости.

– Я убью всех, кто её обидел, – прохрипел он в холодной ярости.

– Не горячись, Дима, – сказал Гурский твёрдым тоном. – Уверен, найдётся способ гораздо разумнее.

Воронов метнул на него взгляд.

– Что ты предлагаешь? – спросил он резким голосом.

– Плесни-ка ещё, – сказал Гурский, указывая на бутылку коньяка. – И мы подумаем, как нам поступить.

Они чокнулись и выпили, коньяк обжёг горло, но не смог заглушить бурю в душе Воронова.

– Подожди… это поэтому её муж бросил? – спросил он.

– Выходит, что так, – кивнул Гурский, его взгляд стал серьёзнее.

– Мои люди, когда пытались собрать информацию, дальше слухов не продвинулись, – сказал Воронов, пальцы нервно постукивали по столу. – Узнали, что она была замужем, но официально нигде ничего нет, будто стёрли часть её жизни. Хотя знакомые утверждали, что всё было – и свадьба, и ЗАГС. Это точно не был гражданский брак.

– Там всем заправляет мать, – сказал Гурский, качая головой. – Тот парень без матери и в туалет не ходит.

– Но, видимо, раз взбрыкнул, если на моей Лане женился, – сказал Воронов, его губы сжались в тонкую линию. – Все, кто мою девочку так обидел, получат своё. Это я обещаю. Я жить спокойно не смогу, пока эти твари радуются, отдыхая на курортах…

Он встал, его фигура была напряжена, кулаки сжаты.

– Мы найдём способ, Дима, – сказал ему генерал тихо, но уверенно. – Мы всё сделаем правильно.

Воронов кивнул, его глаза налились кровью.

Глава 33.

Прошлое

Света открыла глаза, и мир вокруг неё качнулся, как будто она была на корабле в бурном море. Голова гудела, а в ушах стоял странный звон. Она попыталась сфокусировать взгляд, но всё плыло перед глазами. Запах – это был первый знак, что что-то не так. В воздухе висел тяжёлый, удушливый аромат пота и сигарет, от которого её замутило. Она лежала на чём-то твёрдом, но упругом – возможно, на матрасе, покрытом простынёй. Её руки были прижаты к бокам, и, когда она попыталась пошевелиться, то поняла, что не может. Её запястья были связаны чем-то грубым – верёвкой или ремнём, впивающимся в кожу. Сердце забилось быстрее, а в груди разлился холодный, липкий страх.

– Что… где… – её голос был слабым, хриплым, как будто она не говорила несколько дней. Она попыталась приподнять голову, но