Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

спорить. Он и настучал. На следующий день выхожу в школе на большую перемену, а папа с мамой сидят у директора, на них лица нет. Оказывается, меня из комсомола исключают за антисоветскую агитацию. Поскольку меня исключают, я подумала, что из-за этого родителей вызвали. Тут из кабинета выходят какие-то молодые люди и говорят, что они из горкома комсомола, и нужно поехать в горком. Мне стало нехорошо. А когда они привезли меня с родителями на Лубянку и сказали, что они из КГБ, то мне стало интересно. На Лубянке допрос шёл целый день. Маму в основном допрашивали. По их инструкциям они несовершеннолетних не могли допрашивать без родителей. Они спрашивали: откуда у меня это Обращение, а я им не отвечала. Это было не страшно, а интересно. Это было гораздо менее страшно, чем неприятности в горкоме комсомола. Но маме все это очень не понравилось. А о Вольпине даже и не спросили, идиоты!»

Ещё до проведения митинга гласности было взято три человека: 16-летняя Вишневская (прямо во время урока), 19-летний Губанов[339], 24-летний Буковский – отправлены в психиатрическую лечебницу. В «Белой книге», составленной из документов по этому скандальному делу, Александр Гинзбург прописывает: «Из скудных источников известно, что члены СМОГ – студенты-филологи и принадлежат к влиятельным московским семьям, что, возможно, до некоторой степени и защищает их от репрессий»[340]. Подобная трактовка событий и фактов, касающаяся «влиятельных московских семей» ещё даст свои горькие плоды. Но об этом позже.

Задерживали и остальных участников – тех, кто уже примелькался. Батшев рассказывал[341]:

«2 декабря, часов в 12 дня, когда мы с Буковским вышли из кинотеатра, нас схватили. У меня оставалось ещё штук 30 листовок, и все они были при мне. Повезли на Лубянку, стали кричать, указывая на листовки: «Что это такое?!» <…> В четыре часа ночи меня привезли домой <…> А утром 3 числа приехал “психовоз” и меня повезли в дурдом. Родители даже обрадовались: по крайней мере ясно стало, почему я так странно себя веду в самой счастливой стране».

Сам митинг начался ровно в назначенное время. Есенин-Вольпин секунда в секунду вытащил из-за пазухи плакат «Соблюдайте вашу конституцию». На площади собралось около двухсот человек. Но вскоре их разогнали сотрудники КГБ в штатском. Были задержаны Есенин-Вольпин, Галансков, Шухт и др. Их допрашивали несколько часов, но в итоге отпустили.

На смогистов давили и изнутри, и извне. Губанов после принудительной психушки возмущался (по Батшеву): «Мне мозги и дома засрали, и Евтушенко недавно мораль читал: вы такие, вы – сякие, а вас используют… попритихнем. На время!»

Басилова рассказывала: «За нас взялись основательно после суда над Синявским и Даниэлем, когда часть “смогистов” вышла на демонстрацию в их защиту. После этой демонстрации и начались посадки. Я же всегда считала и до сих пор считаю, что те, кто занимается политикой, написать хороших стихов не смогут. Вот почему я Лёню всё время спасала от политики, вытаскивала его из самых опасных ситуаций, в которые он попадал. Я вообще не люблю людей, которые кликушествуют в поэзии и политике»[342].

Сам судебный процесс над писателями вёл Лев Смирнов[343]. Это личность примечательная. Он участвовал в работе Нюрнбергского трибунала как помощник Р. А. Руденко, главного обвинителя от СССР. А ещё вёл процесс над участниками Новочеркасских событий, приговорил к смертной казни девять рабочих.

Вызвало шок у общественности выступление Михаила Шолохова. На XXIII съезде КПСС он сокрушался слишком мягким приговором: «Попадись эти молодчики с чёрной совестью в памятные 20-е годы, когда судили не опираясь на строго разграниченные статьи уголовного кодекса, а руководствуясь революционным правосознанием… Ох, не ту бы меру наказания получили бы эти оборотни! А тут, видите ли, ещё рассуждают о суровости приговора!»

В итоге после заседаний, проходивших 10–14 февраля 1966 года, Смирнов вынес приговоры: Даниэль осуждён на пять лет лагерей, Синявский – на семь лет лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима.

Вялотекущая шизофрения

Настало время поговорить о частом пребывании Губанова в психиатрических лечебницах. Понятно, что большая часть случаев – принудиловка. Но ведь есть предположение, что диагноз «вялотекущая шизофрения», обычно использовавшийся для борьбы с инакомыслящими, был поставлен поэту неспроста и задолго до проявления активной гражданской позиции.

За неимением медицинского или психологического образования, а также за давностью лет и, что особенно важно, без знакомства с героем исследования – трудно ставить какой-либо диагноз. Это, прямо скажем, странно, неправильно и преступно.

Однако мы можем дать небольшую выборку мнений людей, хорошо знавших нашего героя, а также несколько эпизодов, связанных с поэтами из окружения Губанова – с поэтами, в чьих диагнозах сомнений нет и быть не может.

Давайте посмотрим, что у нас получается.

Кублановский рассказывал[344]:

«…когда он напивался, становился невменяемым, переставал отвечать за свои слова и поступки, переставал себя контролировать. Он вообще на грани эпилепсии существовал».

Подобные характеристики в той или иной тональности давали многие его знакомые. Косвенно всё это объясняет, отчего Губанов так и не попал в советскую армию.

Валерия Любимцева добавляла красок[345]:

«Что Лёня – человек без руля и без ветрил, никем, в том числе им самим, не управляемая стихия, которая может затянуть, разнести в клочки, я поняла едва ли не на второй день знакомства и не на шутку испугалась. Оставалось одно: защищаться, что я и делала».

Владимир Алейников пытался понять, отчего так происходит[346]:

«Ему постоянно требовалось куда-то срываться с места, ехать в метро или плотно забитым людьми автобусом, туда, где ждали, порою терпеливо, долго, приезда гостей, потому что путь в районы эти окраинные оказывался неблизким, ему общение было необходимо именно как воздух, для энергетической подпитки, вполне возможно».

Наталья Алексеева доливала масла в огонь[347]:

«Он жутко и быстро утомлял уравновешенных, “нормальных” людей, в том числе и меня, своим неуёмным темпераментом, мгновенной сменой настроений, неуправляемостью эмоций. Он, например, был способен, и делал это, выпрыгнуть с третьего этажа, если его не выпускали в дверь (а если не впускали, то просто её выломать). Как-то Лёнька жил у нас дома несколько дней <…> – так я, уходя на работу, а работала я тогда в очень престижном журнале “Огонёк”, всерьёз тряслась от страха, что он спалит дом из-за неосторожного обращения с огнём. Да он и был беспокойным ребёнком, именно по-детски непосредственным и неугомонным в повседневной жизни».

Некоторые говорили и говорят, будто Губанов занимался жизнетворчеством. Как Есенин. Как Маяковский.