Кавказский отчим. Девочка монстра - Ульяна Соболева

Надзиратель стучит в дверь — время вышло.

— Уже? — Арина смотрит на часы в шоке. — Так быстро…

— Приедешь ещё?

— Конечно. Каждую неделю, если разрешат.

— Разрешат раз в месяц.

— Тогда каждый месяц.

Встаём. Руки снова к стеклу. Последнее прикосновение через барьер.

— Я люблю тебя, — говорю я. Первый раз за пять лет. — Всегда любил. Даже когда ненавидел.

Она плачет сильнее.

— И я тебя люблю. Всегда любила.

— Подожди меня.

— Сколько угодно.

— Пятнадцать лет.

— И двадцать, и тридцать. До конца жизни.

Надзиратель открывает дверь:

— Байрамов, время.

Кладу трубку. Она делает то же самое. Смотрим друг на друга последние секунды.

Потом меня уводят.

Иду по коридору обратно в камеру. Ноги ватные. В груди что-то распирает — не боль, не радость. Что-то среднее. Надежда, что ли. Странное чувство для зека.

В камере Петрович смотрит вопросительно:

— Ну?

— Она приехала.

— И?

— И я понял, что последние пять лет был мёртв. А сегодня начал оживать.

— Любовь, значит?

— Любовь, — признаю я. — Самая настоящая.

Ложусь на нары и закрываю глаза. Вижу её лицо. Слышу её голос. Чувствую, как наши руки соприкасаются через стекло.

Все эти несчастные минуты с ней стоят пяти лет одиночества.

Но почему-то не отпускает чувство, что она что-то скрывает. Хотела сказать, но не решилась. Что-то важное. Что-то, что меняет всё.

Или я параною? Может, пять лет недоверия научили видеть обман там, где его нет?

Не знаю. Но чувствую — она молчит о чём-то. О чём-то большом.

Время покажет. Пятнадцать лет впереди. Рано или поздно правда всплывает. Всегда всплывает.

Засыпаю с мыслью о ней. Впервые за пять лет засыпаю спокойно, без кошмаров.

Потому что Арина вернулась в мою жизнь. И это меняет всё.

Глава 28

Есть ложь, которая убивает сразу. А есть ложь, которая убивает медленно, по капле. Моя ложь из второго сорта.

Возвращаюсь с тюремного свидания в половине четвёртого. Дорога заняла два часа — электричка, метро, автобус. Два часа, чтобы собрать себя по кускам после встречи с Камраном. Два часа, чтобы перестать дрожать.

Ключи в замке поворачиваются с металлическим скрежетом. Открываю дверь. В прихожей пахнет детским кремом и яблочным пюре. Звуки мультиков из гостиной.

— Мама! — кричит маленький голос, и через секунду на меня налетает вихрь из пяти лет чистой энергии.

Камран-младший обхватывает мои ноги, прижимается. Пять лет, но уже такой большой. Доходит мне до бедра. Тёмные волосы взъерошены, на щеке след от подушки — видимо, спал после обеда.

— Привет, малыш, — говорю, беря его на руки. Тяжёлый. Девятнадцать килограммов упрямого характера и безусловной любви.

— Мама, где была? — спрашивает он, утыкаясь носом в мою шею.

— По делам.

— Какие дела?

— Взрослые.

— Я тоже взрослый!

Улыбаюсь, хотя на душе — камень. Целую его в макушку. Он пахнет детским шампунем и печеньем.

Из кухни выходит соседка тётя Галя, которая сидела с ним. Пожилая женщина с добрыми глазами и вечным вязанием в руках.

— Как съездила, Аринушка?

— Нормально. Спасибо, что посидели.

— Да что ты, мне только в радость. Такой хороший мальчик. — Она гладит Камрана по голове. — Правда, папу всё время спрашивает.

Сердце сжимается. Киваю молча.

— Когда папа придёт? — тут же спрашивает сын, поднимая на меня огромные глаза. Такие же, как у Камрана-старшего. Тёмные, глубокие, с длинными ресницами.

— Скоро, — вру я в который раз.

— Сегодня?

— Нет, не сегодня.

— Завтра?

— Нет.

— А когда?

— Потом. Когда вырастешь.

Он надувает губы. Обиженный, непонимающий. Ему пять лет. Он не понимает, что такое "потом". Для него есть только "сейчас".

Тётя Галя уходит. Я остаюсь наедине с сыном. Ставлю его на пол, иду на кухню. Надо готовить ужин, но руки дрожат так, что с трудом держу нож.

Вижу перед глазами лицо Камрана. Через стекло. Такое близкое и такое далёкое. Слышу его голос: "Я люблю тебя". Чувствую, как наши руки соприкасаются через барьер.

И вспоминаю момент, когда чуть не сказала ему о сыне. Слова застряли в горле комом. Я открыла рот. Закрыла. Струсила.

Потому что увидела в его глазах что-то, что меня испугало. Надежду. Он только-только начал мне верить. Только-только открылся после пяти лет недоверия. И если бы я сказала: "У тебя есть сын, которого ты не знаешь пять лет" — что бы он подумал?

Что я снова его обманула. Что скрывала пять лет самое важное. Что не заслуживаю доверия.

Материнская боль в том, чтобы любить за двоих. Любить ребёнка и мужчину одновременно. И разрываться между ними, зная, что не можешь дать обоим то, что нужно.

— Мама, а ты плачешь? — голос сына рядом.

Вздрагиваю. Не заметила, как слёзы потекли по щекам. Вытираю их тыльной стороной ладони.

— Нет, малыш. Просто лук резала.

— Но ты же не режешь, — он смотрит на пустую разделочную доску.

Чёртов умный ребёнок. В кого такой?

— Мама устала просто.

— Тогда ложись спать.

— Надо тебя покормить сначала.

— Я не хочу кушать. Хочу папу.

Слова ударяют в солнечное сплетение. Воздух выбивает из лёгких. Ноги подкашиваются, хватаюсь за столешницу.

— Камран, не надо…

— Почему у всех есть папы, а у меня нет? — его голос срывается. Глаза наполняются слезами. — Саша из садика говорит, что я ненастоящий, потому что без папы.

Сердце разрывается на куски. Опускаюсь на колени перед ним, обхватываю лицо ладонями.

— Ты настоящий. Самый настоящий. И папа у тебя есть.

— Где он?

— Далеко. Работает.

— Почему не приходит?

— Не может. Работа такая.

— Плохая работа, — он вытирает слёзы кулаком. — Хочу, чтобы он был дома.

— Я тоже хочу, малыш. Я тоже.

Обнимаю его, прижимаю к себе. Он плачет в моё плечо. Маленький, беззащитный. А я не могу ему помочь. Не могу вернуть отца. Не могу даже объяснить правду.

Вина съедает изнутри. Разъедает душу кислотой. Я виновата перед обоими. Перед Камраном — потому что скрываю сына. Перед сыном — потому что лишила его отца.

Дети не выбирают родителей. Но родители выбирают, какую правду говорить детям. И моя правда — ложь.

Укладываю сына спать в девять. Читаю сказку про трёх поросят. Он засыпает на середине, уткнувшись носом в подушку. Сижу рядом, глажу по голове. Такой спокойный во сне. Ни страхов, ни вопросов. Просто ребёнок, которому снятся хорошие сны.

Выхожу из детской, закрываю дверь. Опускаюсь на пол в коридоре и позволяю себе разрыдаться. Тихо, чтобы не разбудить сына. Беззвучно, судорожно, до боли в рёбрах.

Пять лет я держусь. Пять лет балансирую на грани между двумя жизнями. В одной я —