Письма. Том первый - Томас Клейтон Вулф

Сегодня утром я читал «Амуры» Овидия. Это прекрасная латынь и прекрасная поэзия, хотя в целом она посвящена двум темам: «Как я получу это» и «Как прекрасно было, когда ты позволил мне это получить». Если бы наши современные романтики были так же честны, я бы не стал их пинать. Овидий никогда бы не написал стих к Деве Марии как косвенное обращение к…

[фрагмент обрывается на этом месте]

Джулии Элизабет Вулф

[Почтовая открытка]

Портленд, штат Мэн

4 августа 1923 года

Дорогая мама:

Я еду навестить моего друга Генри Карлтона в Мэдисон, штат Нью-Гемпшир, примерно в трех милях от дома профессора Бейкера. Я закончил два акта новой пьесы и пересмотрел другую, которую на этой неделе посылаю в Театральную гильдию, как они просили.

Я напишу тебе из Мэдисона.

Том

Осенью 1923 года Вулф не стал снова поступать в «47-ю Студию». Вместо этого он отправился в Нью-Йорк в конце августа, чтобы представить пьесу «Добро пожаловать в наш город» Театральной гильдии, которую попросили пересмотреть по рекомендации профессора Бейкера. В ожидании решения Гильдии он съездил в Эшвилл, а затем вернулся в Нью-Йорк, где в течение шести недель занимался сбором пожертвований от выпускников Университета Северной Каролины на строительство Мемориального здания Грэма. Следующее письмо Джорджу Уоллесу, бывшему члену «47-ой Студии», было написано, когда Вулф только приехал в Нью-Йорк и был в гостях у друга Уоллеса, Гарольда Дабла из рекламного агентства «Холланд».

Джорджу Уоллесу

[Плезантвиль, штат Нью-Йорк]

[август, 1923]

Мой дорогой Джордж:

Как и обещал, пишу тебе более подробно. Ты видишь, что я иногда держу свое слово. Я ночую у Даблов. Я позвонил им, и миссис Д. пригласила меня. Я пришел. Вот так я обращаюсь с вашими друзьями. Миссис Дабл просила меня остаться подольше, но я отказался по разным причинам. Главная из них заключается в том, что я считаю неуместным принимать приглашение этих добрых и гостеприимных людей, которые узнали меня исключительно от тебя, да и то случайно. Менее серьезные причины связаны с печатанием моей пьесы, которое ведется в типографии «Ремингтон» на нижнем Бродвее и требует сейчас моего ежедневного внимания. Я рассчитываю отдать ее в Гильдию к концу недели, но когда я получу от них весточку, знает только Бог в своей бесконечной мудрости. Мой дорогой старый друг, добавь несколько строк к своим молитвам обо мне и моей пьесе. И жги свечи, мальчик, жги свечи.

Еще одно соображение против того, чтобы я оставался здесь, заключается в том, что это будет стоить два доллара в день, плюс время. До сегодняшнего утра я был в гостях у Тейлора [Мерлин Тейлор] в Маунтин-Лейкс, но вчера вечером прошел слух, что его родственники должны приехать сегодня. Так что, как видите, меня постоянно перебрасывают. Теперь я постараюсь выкроить время, пока буду здесь, но где, не могу сказать. Если вы все еще думаете обо мне достаточно, чтобы писать, адресуйте свое письмо в рекламное агентство «Холланд». Хэл присмотрит за ним.

Джордж, если ты приедешь до моего отъезда, пожалуйста, дай мне возможность увидеть хоть что-то от тебя. Я чувствую себя мальчиком-героем Горацио Алджера: один в городе, где нет ямы, и все в таком духе, знаете ли. Я легкомыслен, но, мой дорогой старый Джордж, я представляю собой мальчика-героя не только в одном смысле. Видит Бог, я достаточно беден, и мое состояние в настоящее время завязано в носовом платке, в виде пьесы в десяти сценах – очень плохо напечатанной. К сожалению, у меня нет той склонности к зарабатыванию денег, которой, похоже, обладали все мальчики-герои Горацио. Джордж, если кто-нибудь когда-нибудь скажет тебе, что «деньги не имеют значения», приложите к его правому уху свинцовую трубку с моим самым добрым пожеланием. Бедность – это ужасная, в конечном счете унизительная вещь, и редко когда из нее получается что-то хорошее. Мы поднимаемся, старина, вопреки невзгодам, а не благодаря им. Неотапливаемая мансарда – не такое благоприятное место для художника, как хорошо прогретый кабинет, сыр и крекеры – не та пища, которой питается великая поэзия, и те, кто говорит, что это так, – глупцы и сентименталисты. Война! Война! Война насмерть за бессмыслицу! Конечно, великие поэты жили на чердаках; великие стихи писались на сыре и крекерах, но отстаивать это как истинную художественную среду – то же самое, что утверждать, что Мордекай Браун, имея всего три пальца, был великим бейсболистом, и что всем бейсболистам следует немедленно отрезать два пальца.

Но хватит об этом. Сейчас у меня есть одно чудовище – это деньги. У меня есть один идол-коммерсант, и кто бы ни говорил со мной об «искусстве» и «жертвенности» (слова, постоянно звучащие в устах жалких людишек, которые не знают ни того, ни другого), – когда они говорят так, я говорю: «я упаду на них и буду бить их по бедрам и ляжкам. Я никогда не буду уважать свои мозги, пока не соберу с них несколько золотых монет». Возможно, это постыдное признание, но оно отражает истинное состояние моих чувств…

До свидания. Надеюсь, мы еще увидимся, а если нет, то вы и дальше будете находить меня…

Кеннету Райсбеку

[Кембридж, Массачусетс]

[начало августа, 1923]

Мой дорогой Кеннет:

Вчера я болтался у твоего подъезда, как второй мальчик Лэдди. Я сделал все, кроме залива луны. Из твоего письма я заключил, что ты уехал в четверг около полуночи. Я зашел к тебе в час дня и решил, что ты уже в постели. Твое письмо стало для меня потрясением – потрясением, которое подстегнуло меня к лихорадочной деятельности. Я собираю вещи! Это последняя и самая тяжелая беда на сегодняшний день. Я еду к Карлтону [Генри Фиск Карлтон был членом «47 Студии» с 1920 по 1922 год и пригласил Вулфа посетить его в Мэдисоне, штат Нью-Гемпшир] на три или четыре дня – хотя Бог знает зачем. Возможно, для того, чтобы увидеть королевства моего мира с высочайшей горы, – если бы я только мог! С тех пор как ты уехал, несчастья сыплются как дождь. Прошлой ночью меня поймали в Гарвардском дворе с девушкой… я делал все, что мог. Полицейский был толстый и насупленный.

«Мистер, – сказал он, тяжело дыша, – это надо прекратить».

Я вскочил на ноги и спросил, что он имеет в виду, потому что не мог придумать ничего лучшего.

«Вы обнимались с этой девушкой, она сидела у вас на коленях. В университете это