Письма. Том первый - Томас Клейтон Вулф

великим художником, или второсортным, или вообще каким угодно. Этот вопрос был решен еще в утробе моей матери – той, чья кровь питала меня, чье сердце и чей мозг освещали меня и давали мне бытие. Эта часть нашей судьбы, поверьте мне, предопределена, и ничто, кроме смерти или безумия, не может ее изменить. А житейская мудрость от опытного путешественника не поможет. Если есть гений, то это чудесная интуиция, мало зависящая от наблюдения. Если же гения нет, то я бы с таким же успехом зарабатывал на жизнь как одним видом халтуры, так и другим.

Я не сомневаюсь, что если бы я взялся за дело и работал долго и серьезно, то в конце концов смог бы добиться успеха в написании пьес, которые мог бы понять только драматический критик из Бостонской газеты. К сожалению, для тех, кто, как и я, склонен к праздности, выход не так прост. Драма [Inch-brow (?)] заслуживает и получит скорую, проклятую смерть. Высоколобая драма о низколобых людях заслуживает еще более быстрой и мучительной смерти: Я имею в виду такие пьесы, как «Волосатая обезьяна».

Дорогой профессор Бейкер:

Я уладил дело с машинисткой, как только до меня дошла весть о вашей премии. [Вулф нанял стенографистку для набора текста одной из своих пьес и с ужасом обнаружил, что ее счет превысил сумму, которую он мог оплатить. Он ничего не предпринял, и дело затянулось, пока она наконец не подала на него в суд. Согласно письму, написанному его дядей, Генри А. Уэсталлом, который выступал в качестве адвоката в этом деле, они позволили машинистке подать иск против Вулфа, а затем сообщили суду, что он был еще несовершеннолетним, когда заказал работу, что мистер Уэсталл как его «опекун по доверенности» не давал на это разрешения, и поэтому иск был недействительным. После этого профессора Бейкера попросили выступить в качестве судьи, и дело было урегулировано]. Я очень благодарен вам за ваши действия. Должен сказать, что вас назначили судьей не по моей инициативе. Действительно, мне сообщили об этом только после того, как вы были назначены.

Честно говоря, я не считаю, что услуги этой женщины стоят 88 долларов. Я считаю первоначальную сумму в 75 долларов не только достаточной, но и щедрой. Но, несмотря на это, я избил эту неприятную особу с головы до ног, и когда она расплатится с адвокатами, ей посчастливится получить 50 долларов. Мне было бы стыдно за свою мстительность, если бы я не был вынужден страдать от ее лживого языка…

Это позорный комментарий к нашей цивилизации, что я, после семи лет обучения в университете и прочтения тысяч книг, могу зарабатывать едва ли 2000 долларов в год – если мне повезет – преподаванием, в то время как этому существу платят 22 доллара в день за некомпетентную, халтурную работу. Но когда я говорю о некомпетентности, позвольте мне, стыдясь, накрыть завесой свою собственную. Все зарабатывают, добывают, добиваются независимости, кажется, кроме меня самого. Хорошенькая девочка, которую я подцепил во дворе как-то вечером… зарабатывает 2200 долларов как школьная учительница – и 35 долларов еженедельно за дополнительные занятия. Могу ли я дольше держать голову?

В моей [молодости?] есть некая досада, угрожающая моему счастью, делающая меня горьким, угрюмым. Эта злоба – Деньги. С деньгами я схвачу слепой мир между пальцами. Без них я скован, ослаблен: моя жизнь – проклятие и забота. Если бы Бог создал меня с душой деревенского жителя! Тогда я мог бы, подобно Каули – нежному поэту, – видеть жизнь в наперстке [цитата из Блейка] и быть довольным. Но у меня сердце дальнего странника, устремленного в неведомые дали. И вот начинается мое бродяжничество.

Ей-богу, никто не знает меня, никто не знает моих возможностей. Те, кому понравилась моя пьеса, смотрели на нее как на счастливую случайность – как на нечто, что может больше не повториться. Но уже сейчас я строю пьесу побольше – не скажу, что она будет лучше, потому что мое сердце и мой разум горько больны, – но замысел был больше, правдивее, благороднее.

Я уезжаю отсюда, как только соберу свои пожитки, чтобы отправить его домой. Куда я отправлюсь, я не знаю, но надеюсь, что путешествие будет долгим и дальним. Я наблюдательный, довольно умный человек, с неутолимой тягой к тому, что называется жизнью, и я буду учиться.

[Мир] – это большая, большая устрица, но я не думаю, что подавлюсь, когда проглочу ее.

До свидания, и да благословит вас Бог, и да принесет процветание и прекрасное завершение вашей работы.

Дорогой профессор Бейкер:

Завтра я уезжаю отсюда – в какое путешествие пока неизвестно. Однако я надеюсь, что оно заведет меня далеко и не оставит равнодушным. Я уничтожаю все свои рукописи. Мое ученичество подошло к концу.

К моим многочисленным долгам перед вами я хочу добавить просьбу написать на досуге короткое письмо моей матери в Эшвилл, Северная Каролина. Это проницательная женщина, обладающая большой проницательностью и проникновенностью: она поймет и оценит то, что вы напишете честно и искренне. Если вы сможете с некоторой долей убежденности сказать ей, что не считаете мое пребывание здесь напрасным, что верите в то, что со временем мне обещают что-то исполнить, вы окажете мне (и ей) услугу неоценимой ценности. Я прошу вас об этом, потому что, боюсь, она подвергнется неприятной критике со стороны людей, которые считают мою карьеру здесь неудачной, а деньги, которые были потрачены, – выброшенными на ветер.

Я считаю, что мог бы зарабатывать на жизнь преподаванием. В прошлом году мне предложили место преподавателя в Северо-Западном университете, и, полагаю, я мог бы еще куда-нибудь поехать. Но я отклонился от этого курса: Я считаю, что это ложный компромисс. Я не знаю, насколько мне подходит бродяжничество, но я знаю себя как наблюдательного и довольно умного человека, который должен научиться нескольким вещам на собственном опыте.

Жизнь не идет ко мне ровно и мягко. Не обманывайте себя. Вы не можете научить меня ни равновесию, ни уравновешенности, ни умеренности. Ничего не получится, если вы поставите вокруг меня забор: В конце концов я только сильнее разгонюсь. Моя жизнь – грубая, необдуманная игра – проклятие и забота. Вскоре я увижу, нельзя ли сделать из нее что-нибудь полезное. Мои привязанности были слишком сильны, мои отвращения слишком яростны – я ненавижу и люблю – вот и все.

Не унывайте, когда думаете обо мне. Если корабль пойдет ко дну, это будет достаточно далеко, обещаю вам,