Мой запретный форвард - Кейт Морф

— Ты совсем охренел?! — Василич орет так, что стекла дребезжат.

— А что? — невинно хлопаю глазами. — Я просто сказал, что пока останусь в Канаде.

— Я не для НИХ тебя растил! — он грохает ладонью по столу, подпрыгивает кружка. — Не для каких-то там заокеанских детишек! Не для их лиги, черт ее дери!

— Ну, вообще-то, — я пожимаю плечами, — там играют вполне не детишки, а нормальный уровень.

— Замолчи! — Василич взрывается снова. — Да чтоб у меня уши отсохли, если я такое услышу еще раз!

— Василич, спокойно, — я поднимаю ладони. — Еще давление поднимется.

Тренер мечется по кабинету как тигр в клетке: шаг, разворот, шаг, разворот. Ладони сжаты в кулаки, брови сведены на переносице, вена пульсирует.

Я стою спокойно и не чувствую вину. Я знаю, чего хочу, и знаю, ради кого я все это делаю.

— Комиссия вынесла решение, и Полину оправдали, — говорю уверенно. — Она может вернуться в спорт.

Василич резко останавливается. Я вижу, как дрогнула его челюсть. Как он на секунду зажмурил глаза, будто гасит внутри шторм.

— Я рад за нее, — бурчит он, отворачиваясь. — Но сейчас разговор не о Полине.

— А он всегда о ней, — отвечаю я.

Он медленно поворачивается.

— Ярослав, — сквозь стиснутые зубы цедит он, — ты обещал мне вернуться и подписать контракт. У тебя два клуба. ДВУХ, мать их, самых лучших команд! Кто из молодых такое предложение получает? Да никто!

Я невольно усмехаюсь.

Да, это дико. Это круто. Это моя мечта с детства.

Но…

Где наша не пропадала?

— Василич, — я делаю шаг к столу, — я вернулся именно для этого. Чтобы решить вопрос. Чтобы сказать им, что сейчас я не могу.

— Не можешь?! — он снова закипает. — Ты издеваешься?! Это же ВХЛ! Это твой выход на большую арену! Твой шанс! Ты пахал ради этого, кости свои лет восемь ломал, я тебя от кровавых мозолей лечил, а ты мне тут…

— Короче, Василич, без вариантов, — жестко отрезаю я.

— Ты не поедешь туда! — продолжает возмущаться тренер. — У тебя контракт на руках лежит, идиот!

— Василич, я и там смогу реализоваться. Это не задворки. Там нормальный уровень, нормальные команды.

Он хрипло втягивает воздух и…

Кидает в меня рулон скотча. Серьезно. Большой и широкий рулон скотча.

— Василич, хорош! — отскакиваю я в сторону. — Я тебе не мишень!

— А должен быть! — орет он. — Может, в голову тебе попадет, мозги на место станут!

— Да все у меня на месте! — вскипает у меня внутри. — Я знаю, чего хочу!

— ТЫ ХОЧЕШЬ БАБУ! — рявкает он. — А я тебя растил, чтобы ты в ХОККЕЙ ИГРАЛ! Чтоб я мог сказать: да, это мой воспитанник! А не чтобы ты по миру бегал за ней, как щенок!

— Я НЕ ЩЕНОК! — взрываюсь я. — Ты всегда говоришь мне думать головой, а сам-то когда последний раз головой думал, а? Не о схеме игры, не о статистике бросков. А о себе, о своей жизни.

Тренер хмурится, но молчит.

— Может, и тебе стоило так же поступить в свое время?! Выбрать быть счастливым, выбрать любовь и семью. Может, тогда бы ты не жил тут, на базе, как бобыль, который знает расписание тренировок лучше, чем дни рождения родственников. Может, Полина бы росла с тобой. Может, жена и не ушла бы.

Василич злится, я вижу это по его лицу. И замечаю, как бью по больному.

— Я люблю хоккей, — бросаю я. — Я люблю Полину, и я не собираюсь потом всю жизнь жалеть, что выбрал не то. Как ты это делаешь.

Тренер отталкивает от себя свое кресло, его спинка стукается о стену.

— ВОН!

— Не уйду, пока…

— Я СКАЗАЛ ВОН!!!

Он идет на меня как ураган, и я уже понимаю, что диалог окончен. Разворачиваюсь и вылетаю из кабинета, но за мной раздаются тяжелые быстрые шаги. Оборачиваюсь, а Василич идет за мной.

— Василич, да услышь ты меня, — я разворачиваюсь на ходу и иду спиной вперед.

В коридоре повсюду высовываются головы: пацаны, админы, массажист. Кажется, охреневает вся база.

— У тебя впереди дружеский матч, — рычит Василич и машет указательным пальцем в воздухе. — На лед ты выйдешь. Как миленький выйдешь. И ВХЛ не суешься! Слышишь меня?! Им ты ничего не говоришь!

— Ты не имеешь права мне запретить! — огрызаюсь я.

— Имею, — его голос становится леденящим. — Пока ты числишься в «Орлах», я твой тренер. Открываешь рот, и можешь забыть о своей карьере вообще.

— Да плевать мне! Я не передумаю!

— Перебесишься! — орет он снова, грубо закрывая дверь, которая оказалась открытой на его пути. — Спермотоксикоз закончится, локти кусать будешь!

— Не буду! — рявкаю я и торможу.

Мы стоим друг напротив друга, оба красные, оба кипящие.

И тогда он горько вздыхает:

— Если бы я знал, Ярослав, что ты такое выкинешь, я бы тебя на пушечный выстрел к своей дочери не подпустил.

— Поздно, Василич. Слишком поздно.

И я ухожу в свою комнату. Сажусь на кровать, еще весь на адреналине после взрыва Василича, и сразу звоню Полине.

Она отвечает сразу, на экране появляется ее красивое лицо.

— Как разговор с отцом? — тихо спрашивает она.

— Хреново, — честно отвечаю я. — Но я хотя бы живой ушел от него. Это уже достижение.

Полина хмурится, кусает губу, точно переживает.

— Яр, — она выдыхает, — я все еще не уверена, что ты поступаешь правильно.

— Ты не веришь в меня? — спрашиваю я, глядя прямо в камеру.

Она поднимает взгляд, ее глаза блестят.

— Верю. Очень верю. И… скучаю.

Черт. Сердце делает кульбит.

— Я тоже скучаю. А что насчет мудака Тони?

Полина морщится.

— Я не буду с ним кататься. В ближайшее время я сменю тренера и партнера.

У меня внутри все дрожит от радости. Хотя что за хрен ей теперь попадется в партнеры?!

— Знаешь, что выяснилось? — грустно вздыхает она. — Допинг, который обнаружили у меня, его подсыпали не только мне. И не я одна была «под защитой» у нашего тренера. Он подмешивал его и Тони.

Меня пробивает холод.

— Что?! — рычу.

— И Тони знал об этом, — добавляет она. — Он все это время знал и молчал, чтобы не потерять шанс поехать на отбор, чтобы не потерять баллы. А когда я стала кататься лучше на его фоне, то он сам меня же и сдал. Представляешь? Все продумал. Сам перестал употреблять допинг, ждал, когда можно будет меня слить.

Меня накрывает такая лютая ярость, что я сжимаю телефон в руке до треска.

— Я ему голову оторву. Приеду, найду и…

— Яр, —