Скованные/Manacled - Сен Лин Ю

с южной стороны поместья. Сарай расположен за дальним концом лабиринта из живой изгороди. Из надежного источника мне известно, что ты не можешь прикасаться ни к садовым ножницам, ни к вилам. Можешь попробовать задушить меня лошадиной уздечкой, но я сомневаюсь, что ты действительно способна на это.

Малфой ухмыльнулся, посмотрев на оковы на ее руках, и, развернувшись, стал спускаться по лестнице, не сказав больше ни слова. Гермиона смотрела ему вслед, пока его фигура не исчезла за поворотом. Она огляделась, продолжая думать о Малфое и пытаясь решить, что делать дальше.

Он влез в ее мысли прошлой ночью. Гермиона не была удивлена, но чувствовала, что теперь все ее планы стали абсолютно бесполезными. Ему даже не нужно было дожидаться сеансов легилименции. Малфой мог запросто узнать самые важные мысли в ее голове.

Гермиона вернулась в свою комнату, чтобы надеть мантию и переобуться в новые ботинки. Покинув поместье и выйдя на веранду, она начала считать в уме, каждый раз прибавляя два.

Два, четыре, шесть, восемь, десять, двенадцать…

Считая, она позволяла своим мыслям течь неторопливо.

Драко Малфой был загадкой. Под его внешней холодностью пряталось столько противоречий. Какие же он преследовал цели?

Двадцать два, двадцать четыре, двадцать шесть, двадцать восемь…

Казалось, он старался получить больше власти, не имея точных планов, как ее использовать.

Малфой знал, что был связан приказами, которых не мог ослушаться. Женитьба на Астории, осквернение чести семьи связью с грязнокровкой, постоянный контроль и наблюдение за Гермионой…

Он преданно следовал приказам Волдеморта, хотя не находил в них ничего приятного. Что он получал со всего этого? Что его мотивировало? Власть и статус Малфоя, казалось, не имели большого значения. У него не было ничего из того, что не мог бы себе позволить любой Пожиратель рангом ниже.

Шестьдесят шесть, шестьдесят восемь, семьдесят, семьдесят два…

Конечно, была вероятность, что Гермиона чего-то не знала. Малфой проводил по несколько дней вне дома, в течение которых мог заниматься чем угодно. Она могла не догадываться и о десятой части его поступков.

Гермиона точно что-то упускала из вида. Какой-то нюанс, не дававший ей покоя, который она не могла разглядеть. Что-то не сходилось. Словно отсутствовала важная часть головоломки, которую девушка никак не могла решить.

Сто тридцать два. Сто тридцать четыре. Сто тридцать шесть.

Гермиона ощутила, как у нее в голове словно что-то щелкнуло, и в ее сознании всплыли строки, написанные на странице какой-то потрепанной книги.

Менять приемы, дабы отвлечь внимание, тем паче враждебное. Не держаться начального способа действия — однообразие позволит разгадать, предупредить и даже расстроить замысел. Легко подстрелить птицу, летящую по прямой; труднее — ту, что кружит. Не держаться до конца и второго способа, ибо по двум ходам разгадают всю игру. Коварство начеку. Чтобы его провести, немалая требуется изощренность. Опытный игрок не сделает того хода, которого ждет, а тем более жаждет, противник. Явит один умысел, дабы проверить соперника помысел, а затем, круто повернув, нападает врасплох и побеждает. Хитрость сражается, применяя стратагемы умысла: никогда не совершает то, о чем возвещает; целится так, чтобы сбить с толку; для отвода глаз искусно грозит и внезапно, где не ждут, разит, непрестанно стараясь обморочить. Иная игра, иные приемы — теперь хитрость рядится в одежды бесхитростности, коварство надевает маску чистосердечия. На помощь тогда приходит наблюдательность; разгадав дальновидную цель, она под личиной света обнаруживает мрак, изобличает умысел, который, чем проще кажется, тем пуще таится. Так, коварные тучи Пифона борются со светозарными лучами Аполлона.

Гермиона остановилась, пытаясь вспомнить, откуда знала эти слова. Их не было ни в одной из книг, которые приходили ей в голову. Казалось, она просто выучила какой-то отрывок текста. Пытаясь повторить цитату, Гермиона вспомнила, как когда-то заучивала ее.

Хитрость рядится в одежды бесхитростности, коварство надевает маску чистосердечия.

Она повторила фразу несколько раз.

Продолжив путь по дорожкам лабиринта, девушка стала считать, прибавляя три к каждому следующему числу. Она собиралась добраться до сарая в саду.

День продолжился без каких-либо значительных событий, заполненный только ее бессмысленными подсчетами. Во время очередной прогулки по территории, прилегавшей к поместью, Гермиона так и не нашла ничего, что бы могло ей как-то пригодиться.

Сарай, к которому ее направил Малфой, оказался закрыт.

Она узнала, что Малфой держит целую конюшню крылатых коней: абраксанской, гранианской и эфонской пород. Лошади следили за каждым шагом девушки возле ограды и громко били копытами, стоило ей приблизиться.

Изящный гранианец был единственным, кто не отшатнулся от Гермионы. Он взмахнул своими дымчатыми крыльями и просунул нос сквозь решетчатый забор конюшни, издавая громкое ржание.

Гермиона мягко погладила морду животного и почувствовала тепло его дыхания на внутренней стороне ладони. Если бы она не была под воздействием зелья, то точно расплакалась бы от осознания, что этот конь — единственное не желавшее ей зла живое существо, которого она коснулась за долгое время.

Девушка простояла рядом со скакуном несколько минут, продолжая почесывать его лоб и нос, пока тот обнюхивал ее мантию в надежде отыскать спрятанное яблоко или морковь. Когда конь ничего не нашел, то просунул морду обратно сквозь прутья конюшни и перестал обращать на Гермиону внимание.

Она ещё долгое время стояла возле конюшни. Гораздо дольше, чем следовало.

Гермиона пошла дальше по одной из многочисленных дорожек, и та вывела ее к главному входу во владения Малфоев. Огромные ворота из кованого железа были заперты. Конечно же, они не открылись для нее. Гермиона даже не была уверена, как бы она поступила в противном случае.

Она гуляла по окрестностям поместья, пока не заметила, что устала.

Девушка отыскала семейное кладбище. Бесчисленные надгробия и склепы были погребены под толщей снега. Род Малфоев был по-настоящему древним.

Только один склеп оказался расчищенным от снега. Возле входа с каждой стороны двери цвели зачарованные нарциссы. Гермиона прочитала слова, выгравированные на мраморе:

«Нарцисса Блэк Малфой. Любимая жена и мать. Astra inclinant, sed non obligant»*.

Огромный надгробный камень с надписью: «Беллатриса Лестрейндж» возвышался рядом. На нем был изображен фамильный герб Блэков. Внизу чернела надпись:

«Toujours Pur»**.

Гермиона покинула кладбище и продолжила гулять по окрестностям. Казалось, они были бесконечными. И абсолютно изолированными. Заснеженные холмы, на которые, по всей видимости, не ступало ни одно живое существо, ослепляли своей нетронутой белизной под ясно-голубым небом.

Гермиона бродила снаружи, даже когда стемнело. Она рассматривала светящиеся в небе созвездия, пока не почувствовала, как спадает эффект зелья.

На следующее утро девушка чувствовала себя так, словно умирает. Стоило проснуться, как ее сразу вырвало на