Антропология и современность - Франц Боас

нашей цивилизации свидетельствует о том, что диапазон этих понятий варьируется в зависимости от того, насколько рационально мы относимся к определенному аспекту социальной жизни. Инакомыслие считалось преступлением, атеизм – чем-то непростительным; нелегко было оправдать нарушение пищевых табу; работа в воскресенье – грех. Нестандартное сексуальное поведение было и остается наказуемым, хотя мы начинаем признавать его результатом биологических факторов, так что оно рассматривается в большей степени как патологическое состояние, нежели как наказуемый проступок. Ранее для сексуальных отношений нужно было получать соответствующий статус по разрешению церкви или государства, теперь в данной области наблюдаются значительные послабления. Стремление избегать всех этих грехов; благочестие, включающее соблюдение ограничений, освященных церковью; сексуальная чистота до того момента, когда церковь и государство одобрят сексуальные отношения, – нарушения всех этих понятий по своему характеру аналогичны грехам, встречающимся в первобытном обществе. Жизнь мучеников, погибших за убеждения, противоречащие социальным законам своего времени, на протяжении всей истории служит иллюстрацией того, насколько сильно нарушение этих законов воспринималось как непростительный грех. Жизнь племен изобилует аналогичными примерами как в реальных событиях, так и в новеллистических сказках. Нарушители этих законов – как неверующие, так и неосторожные грешники – наказываются сверхъестественными силами и обществом. Нарушение общественного закона об инцесте, игнорирование табу, пропуск предписанного очищения считаются непростительными грехами. Совершенно ясно, что во всех этих случаях речь идет в большей степени о прогрессе знаний, когда традиционные методы регулирования жизни устаревают, нежели о преобразовании чувства этического долга, которое приводит к изменениям в этическом поведении.

Вопрос скорее в том, существуют ли определенные фундаментальные этические установки, которые проявляются в различных формах во всех ветвях человечества.

Если ограничить рассуждения закрытым обществом, к которому принадлежит индивид, заметные различия в принципах морали не обнаружатся. В другом месте мы видели, что в закрытом обществе без деления на ранги, по крайней мере в теории, в качестве идеального кредо, как и у нас, выступает абсолютная солидарность интересов и равное для всех моральное обязательство по альтруистическому поведению. Жестокость может проявляться к рабам или членам других обществ. Их правами могут пренебрегать. Обязательства же внутри общества считаются безусловными для исполнения. Преобладающее в коллективе представление о фундаментальном, даже специфическом различии между членами закрытого общества и чужаками препятствует развитию такого чувства, как сострадание.

Мы считаем себя вправе убивать опасных для общества преступников, убивать в целях самообороны и на войне. Кроме того, мы убиваем животных на охоте ради удовольствия и азарта погони. Такие же правила преобладают и в первобытном обществе. При этом они производят иное впечатление, ибо там преступление, самооборона, война и убийство животных имеют иное значение, чем у нас. Нарушение законов, регулирующих брак, может считаться чудовищным преступлением, ставящим под угрозу существование всего общества, ибо оно вызывает гнев сверхъестественных сил; незначительное на первый взгляд нарушение хороших манер может восприниматься как смертельное оскорбление. Преступником может стать человек, которого подозревают в колдовстве, а тот, кто видит в этом для себя опасность, может посчитать себя вправе в порядке самообороны его убить. Война может быть начата не на тех официальных основаниях, обычно озвучиваемых в рамках современных международных отношений (хотя они довольно часто игнорируются, если этого требуют необходимость или выгода), но в силу вражды между группами, которая вспыхивает при малейшей провокации и без предупреждения, допуская то, что мы должны назвать самым низким вероломством.

Действительно, в жизни первобытного человека месть как право и долг ощущается довольно остро, и ее форма чрезмерно более жестока, чем это допускают наши этические нормы. При оценке психологических причин этого различия надлежит учитывать несравненно более серьезные опасности, которым подвергается жизнь в первобытном обществе. Превратности погоды, риски во время охоты, вероятность нападения диких животных или врагов делают жизнь гораздо более опасной, чем в цивилизованных обществах, и притупляют чувство страдания. Бездумное удовольствие, которое испытывают дети, издеваясь над животными и калеками, выражающее их неспособность идентифицировать свои собственные психические процессы с психическими процессами других людей, вполне соотносится с действиями первобытного человека. Значение этой аналогии лучше всего уяснить, если сравнить наше сочувствие к страданиям животных с индуистским. В то время как мы убиваем животных, нужных нам для еды, хотя и не причиняем им лишних страданий, для индуса всякая жизнь священна. Мы требуем права убивать животных, которые нам нужны; индус же распространяет право на жизнь на всех своих собратьев [живых существ].

Может показаться, что добродетель прощения обид совершенно чужда примитивной культуре, поскольку возмездие почти всегда считается долгом. Мы признаем прощение добродетелью, особенно с учетом того, что оно не всегда проявляется на практике. Тем не менее мы все еще далеки от понимания того, что юридическое наказание – это скорее месть общества, чем защита от опасного преступника или попытка перевоспитания. Я считаю, что очевидное отсутствие прощения в первобытном обществе, как и первобытная жестокость, связано отчасти с неустойчивостью существования и вытекающей из этого потребностью самозащиты, отчасти с враждой между закрытыми обществами, в которой под давлением общественного мнения индивид вынужден участвовать. Прощение и терпимость между закрытыми обществами трудно обнаружить даже в нашей цивилизации: взгляните на отношения между нациями, партийные и религиозные конфликты, или споры, возникающие из-за острой конкуренции в бизнесе. При внимательном изучении первобытной жизни можно увидеть, что идея прощения обид как нечто похвальное там все-таки встречается. Время от времени она появляется в народных сказках, где отчетливо признается как желательная позиция. На северо-западном побережье Америки брошенный мальчик, разбогатев, спасает от голодной смерти свое племя, которое прежде не пожалело его, хотя в других сказках он мстит тем, кто стал причиной его несчастий. В индейских поселениях дети, брошенные своими родителями, спасают их, как только убеждаются в их раскаянии.

Сравним кодекс первобытной этики с нашей и первобытное поведение с нашим. Можно с уверенностью утверждать, что в области отношений между членами группы этот кодекс не отличается от нашего. Каждый человек обязан уважать жизнь, благополучие и имущество своих сограждан, а также воздерживаться от любых действий, которые могут нанести вред группе в целом. Все нарушения этого кодекса грозят наказанием со стороны общества или сверхъестественных сил.

Когда племя разделено на небольшие самодостаточные группы и моральные обязательства индивида ограничиваются членами группы, может возникнуть ощущение беззакония. Когда племя образует единое целое, создается впечатление мирного спокойствия, более соответствующего нашим собственным условиям. Примером первого рода могут служить племена северной части острова Ванкувер, каждое из которых разделено на значительное число кланов или семейных групп с конфликтующими интересами. Солидарность не выходит за пределы клана. По этой причине конфликты между кланами представляют собой довольно распространенное явление. Обида,