Голова дракона - Мануил Григорьевич Семёнов

Мы знаем немало примеров характерной эволюции творческого облика литераторов. Вначале он якобы активный боец-сатирик и не прочь громко говорить о своей воинственности, затем, получив в какой-нибудь стычке легкий ушиб, занимает глухую оборону, а в заключение, через год-два «трезвых» размышлений, глядишь, переходит на тот фланг литературного фронта, где поспокойнее. И в итоге совсем меняет воинственную амуницию на безупречно мирную и смирную. Что ж, как говорится, вольному воля, побаловался, побряцал сатирическими доспехами и — в кусты. Но вот об Эмиле Яковлевиче этого не скажешь.

С ним, можно сказать, произошла эволюция наоборот. Он начал как лирический поэт, а закончил…

Я в лириках тоже, бывало, ходил,

Теперь ежедневно хожу в «Крокодил»,

А там от поэта-задиры

Не лирики ждут, а сатиры…

Но «Крокодил» появился в жизни Э. Кроткого позже, до этого были горьковская «Новая жизнь», аверченковский «Сатирикон», были «Бич» и «Бегемот», в создании которых Эмиль Яковлевич принимал живейшее участие.

В жизни так иногда случается, что имя или фамилия человека точно обозначают и его профессию, занятие, склад характера. Если судить с этих позиций, то писатель избрал себе псевдоним, явно не отвечающий ни духу собственного творчества, ни темпераменту.

— Какой же он Кроткий? — говорил А. М. Горький. — Он очень зубастый и дерзкий.

В центральном архиве литературы и искусства хранятся неопубликованные мемуары близкого друга Вс. Иванова, литератора Петра Жаткина, где он рассказывает о литературном кружке, собиравшемся в двадцатые годы каждое лето в Ялте.

«Эмиль Кроткий, — говорится в них, — словно бродильный грибок, заставлял бурлить и пениться наши беседы».

Действительно, какая уж тут кротость!

В дружеских беседах, творческих дискуссиях, спорах Кроткий был поистине неистощим, он являлся непревзойденным мастером экспромта. Он умел в нескольких словах исчерпывающе обрисовать облик человека. Помнится, однажды мы сидели рядом с Эмилем Яковлевичем на совещании темистов в «Крокодиле». Вошел поэт-пародист К., как всегда одетый с иголочки, чопорный, манерный и в общении с людьми и в своих стихах. Нагнувшись к моему уху, Кроткий прошептал:

— Папа нашего К. создал сыночка из диетических материалов…

Мгновенная и убийственная характеристика!

Он, как никто другой, владел искусством каламбура. Казалось, он чеканил их непрерывно: «шахер-махерезада», «литературная дама в мемуаровом платье», «художник-изофреник», «окололитературное сопрано», «Иуда, работающий в торговой сети христопродавцем», «все блохи — выскочки» и многие, многие другие. Заметьте, однако, что ни в одном кротковском каламбуре нет пустого комикования, ни игры слов в угоду самой игре. Э. Кроткий никогда не каламбурил ради красного словца, его остроты прицельно били по сатирическим мишеням.

И тут мы подходим к главному в творчестве Эмиля Яковлевича Кроткого — его сатирической работе. Нет, он, в отличие от иных наших «творцов», не совершал время от времени сатирические вылазки или набеги, а просто никогда не покидал передовых позиций сатиры и не позволял себе даже кратковременных передышек. Он обладал трудолюбием, упорством, неубывающей энергией, которым можно было только завидовать.

«Мое отношение к работе в журнале — ясно: жажду работать, — писал в апреле 1941 года Эмиль Яковлевич крокодильскому поэту М. Я. Пустынину. — А ежели до сих пор не подтвердил это достаточным количеством «продукции», то только потому, что очень пришиблен — как знаете — семейным горем, болезнью близкого человека». И оптимистически добавлял: «Работа наладится».

Эмиль Яковлевич никогда не был преуспевающим литератором, невзгоды и огорчения часто преследовали его, но они, как говорится, никогда не выбивали поэта из седла.

«Человек я жизнерадостный, — писал однажды Э. Кроткий своему другому коллеге — сатирику Еф. Зозуле, — и в окончательное уныние, как видите, впадать не хочу».

И если говорить об истоках творчества Э. Кроткого, то тут на одно из первых мест надо поставить его жизнеутверждающий оптимизм. Ведь работа может увлекать только тогда, когда веришь в ее полезность, в ее благотворный результат. А Эмиль Яковлевич твердо верил в кроветворную, созидательную сущность советской сатиры и потому работал в ней так много и самозабвенно.

Многие годы, во всяком случае более тридцати лет, Э. Кроткий был тесно связан с «Крокодилом» и делал в журнале буквально все. Он не принадлежал к числу малосимпатичных мэтров, которые редко жалуют журнал своим благосклонным вниманием. Изредка наведываясь, такой мэтр свысока говорит сотрудникам редакции:

— Ну что вы тут поделываете? Закопались, поди, в мелочишках. Погодите, теперь я вас порадую…

И выкладывает на стол очередной опус, оцененный им как откровение и основополагающий сатирический манифест. Преувеличенное мнение, которое читатели впоследствии обычно не разделяют…

Для Эмиля Яковлевича никаких «мелочишек» не существовало, в журнале их и на самом деле нет. По заданию редакции, а чаще по собственной инициативе он писал стихотворные фельетоны, эпиграммы, комментировал тассовские сообщения о зигзагах и гримасах капиталистического образа жизни, сочинял подписи под рисунками, придумывал темы для карикатуристов. Он начинал свой рабочий день одним из первых, а заканчивал последним. Много раз мы возвращались поздно вечером с ним из «Крокодила», с Ямского поля, и на Пушкинской площади, неподалеку от которой он жил, расставались.

— До видения, — на украинский лад говорил он, и его глаза под толстыми стеклами очков по-доброму улыбались.

И я знал, что назавтра опять увижу Эмиля Яковлевича с его новыми шутками, остротами и забавными, тонкими афоризмами, которые он приготовит для журнала ночью или в ранние утренние часы.

До последних дней своей жизни он воевал с пошлостью, мещанством, себялюбием, тупостью, чванством и, казалось, никогда не ведал, что такое усталость, разочарование, уныние.

За свою довольно долгую редакторскую практику я не знал другого такого сотрудника, не подверженного удручающему нытью. Нечего греха таить, есть такие: то он жалуется на то, что его долго не печатают, то на не совсем удачную, с его точки зрения, литературную правку, а то и на слишком скромное, как ему кажется, материальное вознаграждение. За все счастливые годы сотрудничества с Эмилем Яковлевичем я ничего подобного от него не слышал. Скромность была его второй натурой, и тут, пожалуй, целиком оправдывался избранный писателем псевдоним — Кроткий…

В моем архиве бережно хранится записка Э. Я. Кроткого, которую он написал 2 февраля 1963 года.

«Дорогой мой! — писал он. — Спасибо за добрую творческую помощь, за внимание. Крепко обнимаю вас. Перед отъездом в больницу шлю вам несколько стихотворений. Е. б. ж. (как сокращенно писал Толстой фразу «если буду жив»), первым делом приду к вам с материалом. А то, чего доброго, и в больнице еще напишу».

Но не пришел, не написал… Буквально через несколько дней его не