Голова дракона - Мануил Григорьевич Семёнов

— Товарищи работают.

— Я не помешаю.

Осторожно приоткрыв дверь, я застал следующую сцену. В кресле старинной работы сидел вельможа, закутанный в шубу, лихо набекренив меховую шапку.

В вельможе без труда я узнал Порфирия Никитича Крылова. А у подрамника с натянутым холстом стояли Михаил Васильевич Куприянов и Николай Александрович Соколов. Пристально вглядываясь в натуру, они по очереди подходили к холсту и писали.

На мой немой недоуменный вопрос ответил Николай Александрович:

— Задумали картину к отчетной выставке, но вот с ног сбились, а натуры подходящей не могли найти. Не носят теперь таких «барских» лиц, как у нашего Порфиши. Уговорили. С трудом уговорили его позировать.

Тут заговорила сама «натура»:

— Братцы, вы или пишите, или разговаривайте. А то я шубу сброшу и пива холодного выпью. Невмоготу мне. Двадцать девять градусов тепла в тени…

Но в общем-то обязанности и права делятся сразу на троих бригадников.

Так вышло и с высшим отличием Родины, высшей трудовой заслугой.

С начала 1972 года Героем Социалистического Труда стал Порфирий Никитич Крылов.

Несколько позднее — Николай Александрович Соколов.

И в ноябре 1973 года высокого звания удостоен Михаил Васильевич Куприянов. Хотя ему бы полагалось занять место в шеренге героев первым. Ведь с его фамилии начинается бригадный, отличительный знак — Кукрыниксы. Но таков слепой случай: один родился раньше, другой несколько позднее, а третий еще чуть-чуть позже…

На этом я мог бы и закончить свои заметки. Но уж послушайте в заключение несколько необычную, но вполне достоверную историю.

Однажды поздно вечером трое мужчин остановили на улице Горького такси и попросили шофера подвезти их домой. Поехали. Некоторое время в машине царило молчание. Потом один из тех двоих, что сидели сзади, нарушил его:

— А ведь мы, братцы, пожалуй, зря Ивана зарезали.

Минуту спустя откликнулся его сосед:

— Да, жалко человека! Но теперь уж ничего не поделаешь.

Видавший виды московский водитель почувствовал, как у него по спине забегали мурашки. А третий, самый высокий, который сидел рядом с ним, сказал:

— Утешайте себя тем, что не мы одни участвовали в этом кровавом деле…

Помолчали. Потом раздался тот же голос сзади:

— И Ваську я бы повесил!

Отозвался высокий сосед таксиста:

— Согласен. Но я лично не стал бы его вешать целиком. А вот частично следовало бы!

Лицо водителя покрылось холодным потом. Нет, не случайно они сразу же показались ему подозрительными, эти три пассажира, когда назвали адрес. Едут домой, и все в одно место, на улицу Чкалова. У нормальных граждан так не бывает: один требует везти его туда, другой тянет в противоположную сторону. А эти — не иначе по какому-нибудь одному делу спелись. И потому разговоры такие странные…

— Товарищ водитель, нельзя ли во двор заехать? — попросил высокий пассажир.

— Нельзя! — с отчаянием в голосе ответил шофер. — Вылазь, говорят!

Дрожащими руками отсчитав пассажирам сдачу и со страхом глянув в глубину арки огромного темного двора, таксист бешено рванул с места. А потом долго рассказывал в кругу товарищей, как ему чудом удалось выскользнуть из рук злоумышленников-душегубов…

Да, дорогой читатель, на этот раз твоя эрудиция и сметливость не подвели. Ты правильно определил: в такси находились будущие Герои, художники Кукрыниксы. А их странный разговор был связан с тем, что они возвращались с очередного выставкома, где как раз решали «зарезать» художника или «повесить», то есть выставить. Впрочем, об этом забавном случае с насмерть испуганным таксистом художники много лет назад рассказали на страницах «Крокодила» сами.

В их жизни, с юной поры посвященной служению самой задорной и экстравагантной из муз — карикатуре, таких трагикомических случаев, конечно, было немало. Улыбка всегда сопутствовала им. Да и нельзя без нее карикатуристу. Сомнительную роскошь быть постоянно сосредоточенно-угрюмым может позволить себе разве только тот, кто живописует на холсте розовые личики в кудрявых завитушках. А художник-сатирик, который пером, словно скальпелем, вскрывает уродливые наросты и обнажает самые непривлекательные черты человеческого характера, в окружающей его улыбчивой атмосфере повседневной жизни черпает душевные силы для творчества. Шутка, дружеский розыгрыш, смех — для него своего рода допинг, впрочем, с медицинской точки зрения, абсолютно безвредный.

Веселые и шумные вхутемасовские вечера, когда возникло содружество трех задиристых рисовальщиков, теперь уже покрыты дымкой романтики. А «допинг» продолжает чудесно действовать и сегодня. Так оригинальны, свежи и непосредственны работы нынешних Кукрыниксов.

МАСТЕР КАРИКАТУРЫ

В этот тихий известинский дом на набережной Москвы-реки я приехал немножко раньше хозяина. Поднялся на лифте, нажал кнопку. За дверью раздался мелодичный перезвон:

Дзи-нь, дзи-нь!

И опять тишина, характерная для московских квартир, опустевших в жаркие летние дни.

Дзи-нь, дзи-нь!

И никакого ответа. Я спускаюсь по лестнице и выхожу во двор, где в тени густо разросшихся деревьев сидят верные домашние стражи — бабушки и деды.

Мы встречаемся с художником довольно часто: на совещаниях и редколлегиях в «Крокодиле», на выставках, в Союзе журналистов. Но вот теперь договорились об этой встрече без порядочно надоевшей редакционной сутолоки и в некотором отдалении от коллег по сатирическому цеху, активных полемистов, готовых громко спорить по любому поводу. Имеем мы, в конце концов, право на два-три часа спокойной беседы? Правда, я уже приехал, а его что-то задержало… Но нет, я вижу, как к дворовой арке подкатывает знакомая светлая «Волга». Выходит ее водитель и единственный пассажир Борис Ефимович Ефимов.

— Я слышал, — говорит он, — что очень трудно остановить разгоряченного коня или удержать на аркане выхваченного из стада одичавшего оленя. Но оратора, который разговорился, удержать вообще невозможно. Вот сейчас четыре часа прели в «Агитплакате». Говорили, говорили, говорили… Вместо того чтобы просто сесть за стол и что-то нарисовать или придумать какую-нибудь острую, забавную тему.

Теперь мы входим в квартиру художника и оказываемся в его мастерской — большой комнате, стены которой заставлены шкафами с книгами. На корешках пухлых фолиантов тускло поблескивают тисненные золотом названия. Это монографии художников, исторические исследования, энциклопедии, справочники, словари. Попадаются очень редкие книги. Например, такая: «Николай I, самодержец России».

— Борис Ефимович, а зачем вам эта книга?

— Видите ли, — отвечает художник, хитро поблескивая озорным взглядом из-за толстых стекол окуляров. — Не знаю, как вам, а мне не пришлось работать при жизни этого императора. Но ведь для рисунка, карикатуры нужен точный типаж. Вот и держу у себя бывшего самодержца, правда, без санкции нашей районной милиции…

Да, в этой комнате немало титулованных особ. Художник-карикатурист, рисующий подчас своих персонажей со сходством, нуждается в такого рода подсобном иллюстративном материале. Но у Бориса Ефимовича так сложилась судьба,