Укриана. Фантом на русском поле - Юрий Юрьевич Воробьевский

трехаршинной круглой доске», «испугавшим» Шевченко в церкви святого Георгия в Нижнем Новгороде, была копия с византийской иконы — нерукотворенного образа, находившегося в местном соборе, перенесенного из Суздаля князем Константином Васильевичем в 1351 году? Кто «в курсе», что на «японской комедии» в Кремле (прости, Господи!) служил никто иной, как митрополит Московский и Коломенский Филарет (Дроздов)?! Очень немногие образованные люди. А Шевченко знают все остальные. Потому как «пророк», «мыслытель» и вообще «батько нации». Ну, а какой «батько», таковы и «дети» — чему ж тут, в сущности, удивляться?». Не стоит изумляться и тому, что в первую очередь Шевченко сегодня — кумир рагулей. Всей той западэнской деревенщины, которая и сегодня называет русскую культуру «шматом гнилого сала»…

Бычье упрямство, а говоря по-христиански, дух противления, конечно, нашёл своё выражение и в поэтическом творчестве «кобзаря». Почитайте о царе Давиде. Обличая его и не оглядываясь на Библию, Шевченко явно борется с «царизмом» вообще.

Все благоденствует, ей-ей!

Святую библию читает,

Святой чернец им поучает,

Как царь какой-то пас свиней,

Потом отнял жену у друга,

Его убил — и по заслугам

Попал на небо. Нам видней,

Кого — куда.

Финал библейской истории таков: «И послал Господь Нафана к Давиду… Нафан поставил перед Давидом зеркало, и тот увидел в нем себя. И сказал Давид Нафану: «Согрешил я пред Богом».

У укрианского пророка всё не так:

А потім цар перед народом

Заплакав трохи, одурив

Псалмом старого Анафана…

I, зное веселий, знову п ’яний,

Коло рабині заходивсь.

А Господа Давид также «одурив»? Но этот вопрос кобзарю даже в голову не приходил. Да, раскаяние Давида не понятно автору потому, что сам-то он никогда ни в чём перед Господом не каялся. И, похоже, всерьёз недоумевал:

I не знаю,

За що мене Господь карає?

.. А все за того п ’ятака,

Що вкрав маленький у дяка,

Отак Господь мене карає.

В украденном пятаке, оказывается, всё дело. О кощунствах, блуде и пьянстве — ни слова.

В «Третьей книге Царств» читаем: «Когда царь Давид состарился, вошел в преклонные лета, то покрывали его одеждами, но не мог он согреться»…

«И сказали ему слуги его: пусть поищут для господина нашего царя молодую девицу, чтоб она предстояла царю, и ходила, и лежала с ним, — и будет тепло господину нашему царю».

«И искали красивой девицы во всех пределах Израильских, и нашли Ависагу Сунамитянку, и привели ее к царю. Девица была очень красива, и ходила она за царем, и прислуживала ему; но царь не познал ее».

Тарас Григорьевич, явно представляя на месте царя себя самого, написал:

Облизавсь старий котюга,

І розпустив слини,

І пазурі простяга

До Самантянини,

Бо була собі на лихо

Найкраща меж ними,

Меж дівчатами; мов крин той

Сельний при долині —

Межцвітами. Отож вона

І гріла собою

Царя свого, а дівчата

Грались меж собою

Голісінькі. Як там вона

Гріла, я не знаю,

Знаю тільки, що цар грівся

І… і не познаю.

Так, бряцая на самодельной кобзе и с трудом ворочая похмельным языком, он пытался заглушить и боговдохновенные звуки десятиструнной псалтири, и голос ветхозаветных пророков.

Неужели — вурдалак?!

Как будто сам Вий вещал иногда устами поэта: «Я з могилы вылизу и подлючьим упырям буркалы когтями вырву, та ж жилы на осину намотаты, почну плясаты вокруг з монистами из черепов жидивских».

А поэма «Гайдамаки!?!

«Як смерть люта, не вважають

На літа, на вроду;

Шляхтяночки й жидівочки.

Тече крову воду.

Ні каліка, ані старий,

Ні мала дитина

Не остались, — не вблагали

Лихоїгодини.

Всі полягли, всі покотом;

А школярів у криниці

Живих поховали.

До самої ночі ляхів мордували

Душі не осталось…

В общем, на славу

… погуляли гайдамаки,

Добре погуляли:

Трохи не рік шляхетською

Кров’ю напували

Розійшлися гайдамаки,

Куди який знає:

Хто до дому, хто в діброву,

З ножем у халяві,

Жидів кінчать. Така й досі

Осталася слава.

Сумно, страшно, а згадаєш —

Серце усміхнеться».

Волынская резня, сценарии Шевченко.

Страшные воспоминания! Но от них автору становится легче на сердце?

П. Кулиш в письме к Шевченко (25 июля 1846 г.) высказался так: «…это торжество мясников, адрама Ваша — кровавая бойня, от которой поневоле отворачиваешься». Позже он призывал «спасать темных людей от легковерия и псевдопросвещенных — от гайдамацкой философии». Но — кто помнит теперь об этих высказываниях? Не Кулиш, а Тарас Григорьевич назначен на Укриане «батькой».

Не удивительно, что почитатели Тараса Шевченко, «мясники» из ОУН и УПА, словно использовали «Гайдамаков» как инструкцию. Освятили ножи и устроили в 1943 г. Волынскую резню. Многие колодцы на Волыни до сих пор остались могилами погибших от рук бандитов местных жителей: «А школярів у криниці / Живих поховали»… И «слава их осталась», и его сердце улыбается: «Сумно, страшно, а згадаєш — Серце усміхнеться».

Стихотворение «Бенкету Лысянци» и вовсе могло бы стать гимном вурдалаков:

«Мов (как. — авт.) скаженный, мертвых риже,//Мертвых виша (вешая. — авт.), палить://Дайте ляха, дайте жида!//Мало мини, мало!//Дайте ляха, дайте крови,//Наточить з поганых!//Крови море!.. Мало море!..»

Олесь Бузина, выпустивший книгу под необычным названием «Вурдалак Тарас Шевченко», весьма выразительно сказал о «Гайдамаках»— «они визжащим кровожаждущим гопаком влетят в чахоточную украинскую литературу».

Максим ріже, а Ярема

Не ріже — лютує:

З ножем в руках, на пожарах

І днює й ночує,

Не милує, не минає

Нігде ні одного…

И выглянет из бесовского хоровода обезображенный ненавистью лик Гонты, в которого вселилась душа вурдалака:

Крові мені, крові!

Шляхетської крові, бо хочеться пить,

Хочеться дивитись, як вона чорніє,

Хочеться напитись…

Только чья душа вошла в плоть несчастного Уманского сотника? Да Шевченко же! Ведь не резал исторический Гонта своих сыновей! Это ему Тарас Григорьевич от себя приписал, и в речь вложил из самых