Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

Межелайтис перебирал в памяти скульптурные автопортреты своего народа, читал его мудрость, несуетную жизнь души в «иероглифах деревянной резьбы». На одной из дорог времени автор статьи увидел Донелайтиса: «Его устами народ высказал то, что прежде выражал в резных скульптурах, в рукодельных тканях, изукрашенных солнцами, цветами, птицами, зверями, в изумительных лирических песнях-дайнах».

Почему главное не всегда осознается сразу? Нет, истина не прячется от нас, но дорога к ней – это дорога поисков, сомнений, дорога не только ума, но и человеческого сердца. Б. И. Залесская была, конечно, права. Природная деликатность, боязнь «окончательных формулировок» помешали ей сказать категоричнее: без Донелайтиса никогда не понять Литву.

Листок из блокнота

С бесспорной ясностью открывались ему людские пути.

Горестно плакать, кричать человек любой начинает,

Только-только на свет явясь из темной утробы;

После из люльки нередко зовет он спросонья на помощь.

Бурас-малыш и барчук при рожденье беспомощны оба.

Только, когда барчука в постель с почетом относят,

Бураса тут же спешат положить куда-нибудь в угол…

В этом всплеске темпераментной человеческой речи сплелось многое. Да, религия подсказывала ему: надо смириться. И он зачастую смирялся, говорил о терпении и прихожанам. Но как хотел бунтовать! Все люди равны, проповедует Донелайтис. Почему же тогда бесправен, втоптан в грязь его народ? Поэт не раз прямо спросит:

«Все, кто наехал в Литву, чтобы нами распоряжаться. – Кто вам, скажите, дозволил хулить работящих литовцев?»

Нет, не стоит стесняться в выражениях:

«Ты, господин толстопузый, ты злой самодур и упрямец, Бурасов нищих стращаешь, гремишь ты в ярости громом, Или не так же, как бурас, родился и ты, именитый, Или тебе задок подтирала мама иначе? Кто же тебе повелел попирать бедняков горемычных, Душу свою потешая их жалобным плачем и стоном?»

…В своих вопросах, в вынужденном молчании, в протесте, в безудержном гневе Донелайтис так напоминает героев трагедии!

Воздух истории

Тридцать шесть лет он провел в Тольминкемисе – мало чем приметном селе Восточной Пруссии. Тут служил пастором, писал свои гекзаметры. Тут и похоронен.

Иногда кажется: присутствие гения меняет даже масштаб географической карты. Михайловское, Ясная Поляна – что они были без Толстого, Пушкина? Обычное российское захолустье.

В бывшем Тольминкемисе (ныне поселок Чистые Пруды Калининградской области), конечно, прежде всего думаешь о Донелайтисе.

Несколько огромных дубов – вот, пожалуй, и все, что совсем не тронуло тут время. Остальное так или иначе покорежила война.

Но вильнюсский архитектор Наполеонас Киткаускас, автор реставрационных работ в Чистых Прудах, рассказывал мне о Тольминкемисском приходе буднично и легко – точно о соседнем районе: да, раньше здесь жили в основном литовцы, но уже к тому времени, когда сюда попал Донелайтис, многих крестьян-аборигенов сменили швейцарцы и немцы; вообще-то здесь занимались не одним земледелием – развивалась даже промышленность: на местной руде работали железоплавильные печи, изготовлялась бумага, были мельницы, лесопилки, использовавшие энергию воды; естественно, всем этим владели пришельцы.

Зачем нужны подобные познания реставратору? Он ответил не сразу, подыскивая слова: «Здания и люди дышат одним воздухом».

…Киткаускас просил не писать о нем. Это была не поза и даже не скромность – убеждение: непозволительно, когда твое имя упоминают вместе с именем гения. Все же нельзя не сказать о его работе.

Он начал свой проект реставрации полуразрушенной кирки, не зная, по сути, как она выглядела. Был лишь старый рисунок, который оставил один из исследователей творчества поэта – Франц Тецнер: из-за деревьев там виднеются башня и крыша возвышающейся на пригорке церкви.

Киткаускас и его товарищи обратились в архивы. Неожиданно нашлась фотография здания, сделанная в девятнадцатом веке. Потом было обнаружено подробное описание внутреннего устройства кирки. Из ольштынского воеводства Польши им прислали даже сохранившиеся чертежи! Вот откуда то острое ощущение подлинности, которое не покидает вас в мемориальном музее Донелайтиса в Чистых Прудах.

Когда я познакомился с Киткаускасом, кирка была уже восстановлена. Шла подготовка к реставрации бывшего пасторского дома. Теперь отстроен и он!

Не зря говорят: открытия невозможны без интуиции. Не было никаких доказательств того, что в одном из зданий, невдалеке от кирки, жил Донелайтис. С чего в этот раз начал Киткаускас? Он нашел ту «точку», с которой Тецнер когда-то рассматривал Тольминкемис, в том числе пасторский дом, и откуда сделал рисунок. Оказалось, дом стоял… на своем месте. Были, конечно, и другие доказательства: отдельные замечания в бумагах Донелайтиса, исследование кирпичной кладки, деревянных частей здания…

Заведующая музеем Людмила Павловна Силова теперь мечтала: в нескольких помещениях бывшего пасторского дома будет развернута новая экспозиция, в других они устроят небольшую гостиницу – пусть приезжают поработать над темой Донелайтиса ученые, художники, писатели.

А Киткаускас уже заглядывал и в послезавтра: надо восстановить сад, где так много времени проводил поэт, пруд, колодец.

…Как помогает нам чужое вдохновение! Потом я не раз бывал в Чистых Прудах. Ничто не повторяется? Но я поднимался по крутой лестнице кирки на колокольню, близко видел низкое серое небо, дальние поля, дома, в которых, как и двести лет назад, рождались и играли дети. И еще, казалось, видел его – человека «хрупкого сложения» с большими руками садовника и мастерового, с прямой, не поддающейся годам осанкой.

Быстрыми, какими-то прыгающими шагами он шел все той же пыльной дорогой, не зная о том, что прокладывает пути истории.

Двенадцать месяцев жизни

(Листки из блокнота)

Как догадаться, что станет твоей судьбой? По-видимому, в начале 1743 года он еще не думал о Тольминкемисе. Да и через несколько месяцев, получив приглашение занять освободившееся там место настоятеля прихода, Донелайтис не спешил с переездом: не оставлять же учеников до окончания занятий.

Потом, уже дав согласие, сначала отправился в Кенигсберг – нужно выдержать особые экзамены, принять пасторское посвящение.

И вот наконец поздняя осень 1743 года. Он едет в Тольминкемис вместе со своим товарищем по университету Шпербером. Пройдут десятилетия, поэт вполне поймет значение в собственной судьбе того дальнего дня. И вспомнит, как Шпербер, проживший в Тольминкемисе несколько лет, рассказывал ему о том, что его ждет, показывал окрестные поля…

* * *

А ждали Донелайтиса будни. На первый взгляд, однообразные и бесцветные. Будни, как принято думать, уничтожают поэзию жизни.

Изо