Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

Однако жизнь человеческой души не стоит измерять километрами. Душа всегда существует по-своему. Эту жизнь Донелайтиса во многом и отразили его «Времена года». Перечитывая их в очередной раз, хочу пропустить несколько десятилетий. Хочу представить только один его год в Тольминкемисе. 1765-й. Предполагается, именно тогда автор начал свою поэму.

* * *

«Времена года»… Конечно, это и есть самая большая загадка Донелайтиса!

Как не вспомнить: поэт не увидел свое произведение напечатанным. В подобных случаях сочинитель мучается, страдает. Иногда это приводит к трагедии: талант угасает, так как автор перестает воспринимать будущего читателя. Однако, кажется, Донелайтиса совсем не волновало то обстоятельство, что его поэма не попадет в печатный станок. Во всяком случае, в его бумагах – ни малейшего намека на это.

Для кого он тогда писал? Неужели только для тех нескольких друзей, которые время от времени приезжали к нему в гости в Тольминкемис?

По-моему, все сразу меняет предположение биографов, получившее немало доказательств: он читал свою поэму с амвона. Тогда переспрашиваешь себя: кем же он был? Непризнанным автором? Нет, поэтом, испытавшим главное счастье творца – быть понятым, услышанным. Разумеется, слово «услышанным» тут надо понимать буквально.

По-видимому, он не страдал распространенной во все времена болезнью литераторов – тщеславием. Свой же читатель, точнее слушатель, у Донелайтиса имелся. И это была не аудитория «вообще». Это были люди, которых автор в большинстве своем знал едва ли не с пеленок, чьи заботы принимал близко к сердцу и кому очень хотел помочь.

Интереснейший для теории литературы случай (впрочем, случай, конечно, не единственный). Поэту не нужно ждать рецензий критиков, чтобы узнать мнение о своем произведении. «Обратная связь» осуществляется почти моментально. К тому же она постоянна.

Проповеди тольминкемисский пастор произносил по-немецки и по-литовски; для прихожан-литовцев Донелайтис и читал нередко фрагменты из «Времен года».

Этот прямой разговор поэта с народом трудно представить и трудно переоценить в условиях Пруссии. Конечно, в Древней Греции стихи тоже читали в общественных местах. Но ведь так несравнимы эпохи. Несравнимы и слушатели. Перед Донелайтисом были не вольные граждане, в нарядной одежде пришедшие на праздник, а доведенные до крайней нужды, униженные литовские крестьяне. Многие из них – крепостные.

* * *

Почему поэты так много писали и пишут о природе? Это понятно. Мы зачастую вообще не думаем о природе, хотя она окружает нас с детства, с нею связано немало событий в жизни каждого. Но для Донелайтиса природа не пейзаж, не «фон», на котором действуют его герои. Природа для него – весь мир. Причем человек – только часть природы. Он не царь здесь, не властелин. Равный среди равных.

Можно сказать: такое понимание природы было у него данью традиции, в частности античной. Но чужие идеи, когда их принимаешь после многолетних раздумий, становятся собственными – становятся постепенно твоей судьбой.

Донелайтису будут сочувствовать потомки: долгие годы в Тольминкемисе, одиночество, глушь. Но истинное одиночество придет к нему только в конце жизни. Во время же работы над поэмой он был счастлив своей слитностью со Вселенной и собственным народом.

«Я не более одинок, чем одиноко растущий коровяк, или луговой одуванчик, или листок гороха, или щавеля, или слепень, или шмель. Я не более одинок, чем мельничный ручей, или флюгер, или Полярная звезда, или южный ветер…» «Я удивительно свободно двигаюсь среди Природы – я составляю с ней одно целое…» «Пока я дружу с временами года, я не представляю себе, чтобы жизнь могла стать мне в тягость».

Нет, это не Донелайтис. Это выписки из знаменитой книги американца Генри Дэвида Торо «Уолден, или Жизнь в лесу»; Торо в девятнадцатом веке писал о том же, о чем размышлял и Донелайтис. Тут перекличка уже из будущего, через век.

…Каждая из глав «Времен года» не случайно начинается с описания природы. Автору ведомы жизнь деревьев, трав, озер и болот; он замечает хорька, выбравшегося на свет, стаи ворон и сорок, «тучи букашек и мух»… Не назову сейчас многое – перечисление может затянуться. И не заметишь главного: Донелайтис показывает природу не столько с точки зрения поэта, возвысившегося над всем окружающим и абсолютизирующего свои чувства. Тут как бы точка зрения самой природы, поскольку человек ее часть. Все, все в природе имеет душу, настаивает поэт. И он неспешно опишет то, что, увы, утаено от многих. Ранней весной Донелайтис увидит:

Ветры ласково гладят ладонями теплыми поле,

Каждую травку они зовут воскреснуть из мертвых,

Бор и кустарник проснулись и ветви свои расправляют,

В поле бугры и лощины скидают снежные шубы.

Все, что в осенней грязи захлебнулось, горестно плача,

Все, что на дне озер и в болотцах зазимовало

Или под корявым пнем скоротало зиму в дремоте, —

Все это нынче гурьбой потянулось приветствовать солнце.

Вчитываясь в выделенные мной глаголы, кто-то заметит: обычный литературный прием, к которому издревле прибегали поэты, одушевляющие свойства природы. Но Донелайтис здесь на редкость последователен. Всегда и везде чувствует он живую, трепещущую душу природы, чувствует таинственную связь между нею и человеком; обрыв такой связи оказывается для нас роковым. Донелайтису и в голову не могли прийти слова, которые совсем недавно мы еще часто повторяли: «Нужно покорить природу». Он призывает к другому: нужно понять природу. Конечно, это трудно. Труднее всего людям понять самих себя.

* * *

А. Фадеева восхитили сцены сельской свадьбы у Донелайтиса; описание пира Фадеев сравнил со знаменитым пиршеством в «Гаргантюа и Пантагрюэле» Рабле.

В самом деле, как не залюбоваться сочностью красок, энергией кисти художника слова. Вот еще не свадьба, только приготовления к ней. Но – какой размах:

…Кризас, счастливый отец, не скупился на траты нисколько.

Яловых трех коров и двух бычков годовалых

К свадьбе зарезать велел, и свиней и овец не считали,

Что же до кур и гусей, то остались от них одиночки.

* * *

Рождение поэтического образа всегда тайна, но иногда это все-таки очевидно. Делая барометры и термометры, Донелайтис немало наблюдал за «поведением» ртути. И вот появляются его строки о юности: «Люди в года молодые (…) резвостью схожи со ртутью, что бегает в склянке…»

Еще одна фраза – в ней стон