За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

правда стояла еще крепко. И только там, где дядя Митрий попустился чутьем мастера и сложил хоромину по указаниям Птицы, была она без должной красоты, будто строили ее разные мастера, что не могли поладить между собой. Кое-где между бревнами уже наметились щели. Сквозь них еще не задувало, и, видать, никто не хватится подклинить углы, набить свежего моха, пока не пробьется в мельницу ветер. Но тогда будет поздно, тогда уже будут отваливаться подопревшие углы, выгнется горбом крыша и подломятся тоненькие свай колесника.

Дядя Митрий еще никогда не видел, чтобы его постройка начала рушиться сразу со всех сторон, и напрасно силился найти то место, где был главный изъян.

Он, как всякий мастер, хотел теперь услышать об этом со стороны, но на мельнице никого не было, и дядя Митрий изменил своему извечному правилу: он не сказал о своей работе ни худого, ни доброго, по-прежнему оставив мельницу в числе хоромин особого рода.

В районное село Усовку дядя Митрий пришел после полудня. Служилый люд после обеда расходился по учреждениям. По двум главным улицам бойко ходили автомашины, а деревянные тротуары, по дубовским понятиям, как на Первое мая, были запружены пешеходами. Раньше дядя Митрий любил потолкаться среди этих, по его убеждению, особых людей, обойти магазины и хотел было, как прежде, заняться изучением товаров. Но радио на столбе передавало программу передач, и, значит, время перевалило за три часа.

«Однако не успею», — подумал дядя Митрий и скрепя сердце отправился искать собес.

Изредка бывая в районе, дядя Митрий со страхом приглядывался к новенькому дому с веселыми наличниками. Теперь собеса в нем не было. С того времени, когда дядя Митрий был в Усовке последний раз, район закрывали и восстанавливали снова и, видать, разместили собес в другом здании. Памятуя, что учреждения располагаются в добротных домах, дядя Митрий обошел все представительные здания, пока ему не указали на маленький одноэтажный домик.

Силу учреждений дядя Митрий издавна мерял внушительностью дома, в котором оно располагалось, а поэтому основательно усомнился в авторитетности собеса и даже не вытер о резиновый коврик грязные сапоги, о чем, впрочем, пожалел сразу же, едва переступил порог чистенькой приемной.

Из-за машинки на маленьком столике на дядю Митрия мельком глянула девушка с пышными волосами, завитыми в мелкие колечки, и, не поднимая головы, сказала:

— Заведующий занят.

— А я, милая, подожду, издалека пришел, — покорно отозвался дядя Митрий, а потом с опаской посмотрел под ноги.

На полу разлилась небольшая лужица. Она росла на глазах и грозила дойти до внушительных размеров. И, видимо, только эта угроза заставила девушку неслышно скользнуть за обитую клеенкой двустворчатую дверь и тотчас выйти обратно.

— Проходите, — на ходу обронила она и опять уселась за свой столик.

В просторном кабинете дядя Митрий не сразу разглядел заведующего. Длинный стол, со всех сторон окруженный тесным рядочком блестящих стульев, упирался в другой, поменьше, и там, за этим тоже не маленьким столом, склонился над бумагами заведующий. Дядя Митрий робко подошел к нему и, когда одолел добрую половину пути, вдруг признал в нем Птицу.

Жизнь, видать, обошлась с ним милостиво. На круглой голове, как встарь, курчавились не побеленные сединой черные волосы, а глубокие скобки морщин около рта будто разгладились, стали почти незаметными. И только галифе и френч на Птице по-прежнему были все того же темно-синего цвета и того же покроя, словно заведующий готовился к встрече со старыми знакомыми и, чтобы предстать перед ними в былом обличий, приберег костюм специально для этого случая.

Напоминая о себе, дядя Митрий кашлянул. Птица оторвался от бумаг и, близоруко щурясь, долго рассматривал его.

«Теперь я, товарищ заведующий, даже в сторожа не гожусь», — подумал дядя Митрий и — авось еще помнит Птица первую встречу с ним — хотел сказать это вслух, и хорошо, что не сказал: Птица нахмурился, что в былые времена не обещало ничего хорошего, а потом недовольно спросил:

— Насчет пенсии, я полагаю?

— Точно так, — подтвердил дядя Митрий.

Птица помолчал, а потом неожиданно просиял и гаркнул во всю силу все еще могучего голоса:

— Постой-ка, дед, а не ты ли строил электростанцию в Дубовке?

— Я самый, — в свою очередь просиял дядя Митрий и, сев на первый подвернувшийся стул, храбро выставил грязные сапоги.

— А ты, однако, сдал, дядя Митрий. Да и я, признаться, не тот, — упавшим голосом сказал Птица, верно, намекая на свою располневшую фигуру. — Что и говорить: укатали сивку крутые горки. Я ведь после вашего колхоза еще одно хозяйство поднимал. Только разошелся — бац! — и перевели в район возглавлять банно-прачечное хозяйство, а вскоре стали укреплять пенсионное дело, и вот угодил в заведующие.

— Такая уж у вас работа — руководить, — сказал дядя Митрий, чтобы поддержать разговор в этом, должно быть, приятном для Птицы направлении.

— Всю жизнь руковожу, — устало отмахнулся Птица, а потом вдруг спросил: — Ну, а как у вас с рыбой? В озерце, наверное, карася тьма-тьмущая?

Дядя Митрий никак не ожидал, что разговор повернет на рыбу. Он ничего не слышал о численности карасиного поголовья. «Однако карась — рыба немудреная и живучая, должно быть, не перевелся», — подумал он и твердо сказал:

— Есть карась. Сказывали мужики — и приплоду много.

— Точно! — вскинулся Птица. — Условия там идеальные.

Однако карась, вопреки предположениям дяди Митрия, оказался рыбой серьезной. Он якобы не брал на крючок ни в жару, ни в холод. И только необыкновенная изобретательность Птицы будто бы позволяла ему успешно промышлять эту куда как хитрую и осторожную рыбу.

Познания Птицы о карасях были очень велики. Отчаявшись выслушать его до конца, дядя Митрий достал справки, положил их на стол на заметном месте, но Птица обратился к ним только тогда, когда подсек карася на какую-то особенно замысловатую снасть.

— Пенсия штука серьезная, — сказал Птица, подвигая к себе бумаги, и, будто подтверждая всю важность предстоящего момента, аккуратно разложил перед собой справки.

Дядя Митрий не сомневался в благополучном исходе своего