Черная Смерть - Теодор Северин Киттельсен

мор и страх, болезнь и язвы.

Кара Божия страшна.

По какой кривой дорожке

в Юстедал пробралась гибель —

только Господу известно.

Не найти в долине дома,

где бы кости не лежали,

где б не скалились из праха

человечьи черепа.

Никого живого нет.

И пришедшие из Воге

бродят в скорби молчаливой…

Вдруг — девчушка: точно пташка

всполошенная, мелькнула

и давай бог ноги в лес.

Догони ее попробуй!

Все равно что куропатка —

люди сходятся кольцом,

чтобы изловить беглянку,

а она — стрелою прочь.

Продирается сквозь чащу.

Ужас мечется во взгляде.

В кровь изранившись о ветки,

падает без сил в траву

и сквозь грохот сердца слышит,

как трещат сухие сучья,

голоса звучат все громче,

приближаются шаги:

Куропаточка попалась.

Что ни спросят у нее —

лишь кричит она и бьется,

хочет вырваться на волю.

Столько дней жила одна —

речь людскую позабыла.

Горько плачет Куропатка

о родителях, о доме —

страха, горя натерпелась.

Детские струятся слезы

прямо в сердце, пробуждая

чуткие живые струны.

Роза дикая растет,

распускаются бутоны.

А прозванье «Куропатка»

навсегда за ней осталось.

Это имя носит гордо

славный род ее потомков,

что доселе не прервался.

Кнут и тура

Помело Чумы ужасной

весь повымело Финдал,

не коснулось лишь двоих:

Кнута старого да Туры.

Что ни год — они дряхлеют,

со двора ступить страшатся.

А всего страшней, что сбились

старики со счета дней

и, не ровен час, пропустят

день святого Рождества.

Повалил однажды снег,

пышным мягким одеялом

укрывая Божий мир.

Догадались Кнут и Тура:

светлый праздник на пороге —

и вздохнули тяжело.

Молвит Кнут-старик супруге:

«Будь я чуточку сильней,

право, взял бы ноги в руки,

разыскал бы люд крещеный,

чтобы встретить Рождество

в должный срок, по-христиански.

А выходит, что тебе

отправляться в путь-дорогу —

ты покрепче моего».

Тура возражать не стала:

«Что ж, пойду во имя Божье,

плащ надену, башмаки,

подкреплюсь — и в путь-дорожку!».

Снег ложился тихо, мягко.

Долго Кнут смотрел с порога

вслед жене: во имя Божье

в дальний путь она идет.

Ох и снегу навалило —

по колено старой Туре:

еле-еле ковыляет.

Хоть одну живую душу

повстречать бы по дороге —

вот бы чудо Бог послал!

Что ли, глянуть в дол соседний?

Может статься, он не вымер?

Все бредет она, бредет…

Уморилась и присела:

«Годы знать себя дают.

Боже, сколько их прошло!

С каждым слабнем и дряхлеем —

всем под горку путь-дорога

да и в яму».

Вдруг отвесный горный склон

зычным голосом окликнул —

аж подпрыгнула старуха:

«Вставай, вставай, Тура!

Ступай хлебы ставить,

ступай Бога славить!

Завтра свято Рождество —

срок твой ровно до него!».

Тура с легкою душой

возвращается обратно,

под собой не чует ног:

разве можно усомниться,

коль гора сама сказала!

То-то радость Кнуту с Турой

в светлый праздник Рождества.

Мышиный хутор

Сотня лет прошла с тех пор,

как Чума опустошила

все окрестные селенья —

даже королей усадьбы

заросли дремучим лесом.

Как-то Гудбранн Медвежатник

в лес отправился на ловлю —

шкур да мяса раздобыть.

И в чащобе ненароком

не на ту свернул дорожку,

по какой ходил всегда.

Нешто бес его морочит?

То туда, а то обратно,

круг за кругом ходит Гудбранн —

а дороги нет как нет!

«Вот и след мой на траве, —

думает в сердцах охотник, —

Ты ж в медвежьей шкуре черт!»

А людей тут нет —

откуда?

Вот представьте: бор дремучий

пораскинулся на мили,

ельник черный, крона к кроне,

ствол к стволу, и все похожи.

Ни людской, ни скотьей стежки —

легче выберется вошь

из густой лохматой шубы,

мыслит Гудбранн про себя.

Что, охотник, делать станешь?

Успокойся-ка чуток —

так-то всяко будет лучше,

чем без толку чертыхаться

и с ума сходить, — тем паче

что никто тебя не видит.

Мыслит Гудбранн про себя:

«Рано ль, поздно ль, как-нибудь

а покажется дорога».

Только времечко идет —

а кругом все лес дремучий,

ни просвета меж стволов.

Вдруг — хвала тебе, Создатель! —

перед самым перед носом

избы встали чередой —

да большущие, чудные:

стены из огромных бревен

покосились, почернели.

Между ними — дикий лес,

к стенам елки подступают,

крыши мохом поросли,

а на нем растут березки.

Уж не хюльдра[5] тут живет?

Гудбранна продрал мороз!

Тотчас он себе поклялся,

что не станет пить ни капли,

не возьмет куска у хюльдры,

пусть хоть мед ему подносит

или пряников мешок.

Но и хюльдры-то не видно —

ни в дверях, ни за окошком.

И ни шороха, ни звука —

ни одной живой души.

Может, кто внутри остался

или след какой оставил,

мыслит Гудбранн

и берется за засов.

Все внутри покрыто пылью,

складки черной паутины