спектр - Анна Андреевна Родионова

лета. Наследниц тела.Учениц частых ран.     Благодарность цветуза его слепок. За если, липа.После их биографии в торфе,как пара ударов в воздух, унесённоесолнце, комплекс, нагретый назад, к тяжёлойземле.     Мы заразительны. Вспомнитьпро выставочный синдром, татуи́рованныйдождём фон экспедиций в музее. В экстерьерефосфатной соли, разбитых до сна домашних,их гибкого зла.Небрежно смазанные таймлапсом в слюне,как будто вода на земле очистиласьи не вернулась к тем, кто грабит её для нас,кто кипит. Я знаю о безопасности больше,чем мне бы хотелось. Я не хочу знать о курсеслов к страху.     В салоне землетрясенийтрещина переходит в ситком. Хорошеенастроение, тёплый след от ударана яблочной кожуре.Любить это место, как растворяющийгоризонт, как любить аллергию, ножикв детской руке, свежий сок, упрощение.Сердце в архиве пропускает пару ударовот даты.     Я послушала всю нашу музыку.По дороге письмо жжёт ладонь.Суетно спрятанные слои то ли пэт, то ли хими-ческая чистота улиц в центре, тремор от кофеина,наконец, листья клёна, ещё. Мы перегрелись,я закручиваю вентиль на батарее.     Прорастающиев этом жаре горчичные зёрна, их корни кусают те жепылинки воздуха, что были сбиты над горячечнымморем, над другой, невозможной, землёй.Это нельзя представить, но нужно.Типографские та́вра переводят язык, получаетсяпоза, плоско ластится скальпель на пвз.М.б. выйдет почувствовать кожей воду, другуютемпературу, холодок,     мятный прайм.Мы умеренно примитивный металл,легковое крыло под грозовым риском.Теплицы на дальних полях, выкупленныхза кровь и озон, и парник моей бабушки,случайной наследницы устойчивой тяги кселекции.     Непримиримый воздух, ослепляющийтак же, как в 62‑м, но бьющий другим составом.Пермакультура желания выжить, есть.Что я могу сказать в ответ на своё рождение?Ранка в залутанной редкой воде, завтравитамином дешёвым шипит в предпоследнейкапле, смываясь, как риф.Это мы вырастили, вырастились.Это выпростались самые редкие нитки,взошли на руках, территориях и на том,что не сочли территорией.     Я сплю головой к двери,где карта и репродукция карты, календарь и кластер,стёртый до лет, до летнего, воображаемого теплав агрокомплексе, всмятку разбитого на земле.Волнительно в августе. Им снится такая же хирургия,по очереди.     Смотря, что считать семьёй.Неосторожность и то, что было готово. В тот день,когда всё закончится, эти письма собьют друг друга,как сумасшедшие псы.Изученный свет превращается в теньс благодарностью. Всё, что было раскрыто,засыпает в метро, переходах, норах, реакторах.Расскажи мне об этом. Этот мир слишком долгобыл разным для нас, теперь этот день не закончится.Чтобы так удивиться.     Увидеть золотой свет._______________________________________(– К нагретому до эфира, огня, где шоссе слабое,как жесткость воды в этой выброшенной бутылке,разбитые губы.)

°C

эссе о погоде

23°C – 25°C

Облако. Кожура. Пара отрывков, замеченных на экране без блеска. Пишу это в парке во время дождя, и капли меняют мой текст: короткие фразы делают длиннее, а длинные разделяют. Что-то подсказывают, притворяясь моими пальцами. В планшете автозамена, поэтому некоторые слова в этом эссе появились случайно, но не случайно остались. Они задержались, потому что я всё ещё могу выбирать, обитая в своем семантическом ареале, в ответственной жестокости фильтра.

Природы нет – звук в условных наушниках, сложный, как гул. Есть симбиозы травы и азотистой пыли; есть геологические объекты многократной переработки – техника, нагревающаяся в руках как маленькая Земля; есть невесомые компьютеры простейших; ветвления; то, что случайно выжило. Помнишь пластиковые ночники в форме грибов? Их мицелий – всё электричество, и сейчас экран вибрирует не водой – спором заряженного значения.

Природы нет, а погода есть? Когда атмосфера меняет цвет, гроза смывает часть опыта, оставляя его незащищенным и яростным, солнце выжигает какой-то металл внутри, о котором не догадаться, пока не сгоришь. Я думаю, что погода – не только работа воздуха, но и то, что оставлено в его отдыхе – звук кузнечиков, среда, раскрывающая себя снова и снова, ускользая из вида в вид. И то, что её превышает: затопленные дома, открытая рана неба.

Иногда погода – это слезы климата, дидактика-лед, калька. Иногда – самое большое вокруг, растущее изнутри, не отбрасывающее тени.

17°C – 20°C

Есть секунды, когда можно почувствовать изменения погоды иначе: не глядя ни в экран, ни в окно, не слушая, идёт ли дождь. Просто в какой-то момент тело начинает понимать, как что-то меняется: может быть, давление или едва заметные параметры вроде влажности. Тело всегда знает больше, чем может перевести. Исследовательница литературы Кэтрин Хейлс называет это когнитивным неосознаваемым (А., спасибо за разговоры об этом, они становятся больше). Не все данные, которые мы получаем, можно осознать, но они создают невидимую дымку, в которой мы путешествуем по своим и чужим реакциям, артикулируя(сь) мир(ом). Туман, в котором всё удивительно ясно, и гало, т. е. привет, открывается с подветренной стороны.

Думаю, текст в чем-то работает схоже. Когда мне говорят, что эти слова не понятны, я соглашаюсь. Мне до сих пор непонятны многие тексты, но это не мешает мне их воспринимать. Мельчайшие интраакции (Барад) оставили в них отпечаток, касаясь меня, даже когда я не могу этого отследить. Они гладят обратную сторону зрения: тихий танец текстов по ту сторону глаз; электричество, для которого не нужно условие входа.

(А здесь начинаются молнии.) Подстерегать трепет, заметить его в материальных сетках – в треке, в парке. Волокно вместо ткани, уставшей драпировать, обертывать, распускать – такой текст. Множество языков, которые спрятали, но не от жадности, а от нелепой любви, в поле электростатической ветки, выросшей вместо селекции, в насмешку.

28°C – 30°C

Это забавно, одинаковый паттерн каждый день в этом месяце: сначала яркое солнце, приглушаемое к вечеру низкими облаками. Примерно так мог бы сказать писатель-натуралист из моего детства, выбравший в тридцатые годы прошлого века единственное не занятое место для письма – место без крыши над головой – поле, лес. Место, где невозможно поставить к стенке. Сейчас я стою у стены каркасного опыта-рифа, смотрю на фото разбитой земли и не понимаю, что я могу сказать про другие поля. Сейчас там, где я выросла, цветет нивяник, а это значит, пространство почти не имеет цвета, только рябь, динамику, соль, замирающую на повороте, каждый раз до щелчка камеры. Легко представить, как всё это окажется хромакеем, экраном, с которого на нас смотрят нашими же глазами без слёз.

Взглядом тоже можно коснуться <…> Существует множество способов быть и не быть в касании (Тума). Когда я была на Алтае, каждую ночь слышала, как на крышу деревянного домика опадают слои воды. То узкие лопасти, ножи и кинжалы, то целые лавины атмосферы, поделенной на промежутки. Дождь шёл долго, по нескольку часов. Помню тихие молнии. Горы, которые как будто бы стали ближе из‑за дождя (ближе не на вид, но телесно – движением воды сверху вниз). Помню отсутствие рабочих мест, помню подростков, просящих деньги на перевалах. (Быть в касании с этим фактом.) Кто-то считает, что там безопасно и можно спрятаться, если что, смыть любые условия, как гроза.

3°C – 11°C

С какой фазы оттенка смотришь на облака? (Здесь думаю о твоем письме, К.) Есть время перед дождем, когда всё кажется очень контрастным. Интересно, сколько разных воздушных слоев проходит каждая капля, прежде чем упасть на землю, чтобы снять эту контрастность, растворить напряжение в атмосфере. В это время года видно отчетливо, что создает местоположение. С каждым десятком метров заметное уходит в синь, обучая ответственности за движение, разменивая яркость. Эти градиенты свойственны и семантике. Пар поднимался, землей пахло, шел дождик (Гуро) – три засечки на градиенте трех сенсорных фаз, исходящих из общего па. Легкие (объективные) слайды позиционности: Тени волос на страницах / поднимаются и опадают от ветра (Альчук).

0°C – -9°C

В последние пару лет у меня осталось мало оснований, кроме погоды. Я ходила к любой доступной воде, чтобы научиться у нее волноваться. Зимой волнение обретает особую микромонументальность. Барханы неровно застывшей воды, распластанные нервы прибрежных растений. В порядке обучения хаосу.

В рандомном порядке: для форм замерзшей воды можно выделить несколько десятков слов, можно – пару или вообще никак не назвать. Самое однородное