Дочь самурая. Воспоминания - Эцу Инагаки Сугимото

Меня потряс такой холодный взгляд на романтическую историю, и я поспешила добавить, что впоследствии раскаявшаяся госпожа Комачи стала монахиней и всю жизнь совершала паломничества в разные храмы, чтобы помолиться за умерших не своей смертью. В конце концов она почти лишилась рассудка и стала бродячей нищенкой. Свою смерть несчастная встретила в захудалой деревушке на склонах горы Фудзи.

— Эту историю рассказывают священники как предостережение всем легкомысленным девушкам, — заключила я.

— Что ж, — сказала Хелен, глубоко вздохнув, — похоже, мисс Комачи очень дорого заплатила за свою глупость, не так ли?

— Возможно, — согласилась я, немало удивленная вопросом, — нас учат, что женщина, настолько утратившая свою деликатность, что может с пренебрежением отнестись к просьбам верного поклонника, уже недостойная женщина.

— А если мужчина бросит возлюбленную, что тогда? — быстро спросила Хелен. — Он тоже больше не будет считаться достойным человеком?

Я не нашлась, что ответить. Однако в голове возникла усвоенная с детства догма: мужчина — защитник и поводырь, а женщина — помощница, уважающая себя, но тем не менее кроткая и покорная. Впоследствии мы с Хелен не раз беседовали по душам, ее вопросы и замечания часто удивляли, а иногда и настораживали меня. Многие наши обычаи я принимала как должное, потому что так повелось со времен наших предков. Но теперь, когда я стала спрашивать себя о вещах, которые всегда казались мне простыми и правильными, потому что соответствовали законам, установленным нашими мудрыми правителями, я иногда недоумевала, а то и пугалась.

— Боюсь, я становлюсь смелой, как мужчина, — думала я, — но ведь Бог наделил нас разумом, чтобы им пользоваться, иначе зачем он нам?

Все детство я прятала свои самые глубокие чувства. Сейчас все повторялось. Американская матушка поняла бы меня, но тогда я этого еще не знала, поэтому, подавляя все внешние проявления, в одиночку прокладывала себе путь в поисках высших идеалов — не для себя, но для Японии.

Когда мы познакомились с Хелен, ее отцу, генералу, было девяносто лет. Высокий, широкоплечий, чуть сутулый, с густыми седыми волосами и пышными бровями, он, несмотря на суровое волевое лицо, в общении был мягок и весел. Он оказался настоящей энциклопедией американской истории. Я всегда интересовалась историей, но мало что знала о месте Америки в мире. Часами я сидела с генералом и его престарелой супругой и слушала рассказы о жизни первых переселенцев. Заметив, что отдельные человеческие судьбы интересуют меня больше, генерал поведал следующую историю. Оказывается, их огромный участок земли его отец выменял у индейского вождя за стул, ружье и кисет с табаком, а большое поместье матери генерала, бывшее когда-то индейской деревней из берестяных вигвамов, выкупили за полдюжины кухонных стульев. Я слушала, и мне казалось, что все это произошло невероятно давно, ведь в Японии история каждой семьи корнями уходит в седую древность.

Когда Америка была еще совсем молодым государством, генерал служил дипломатом в Европе и вместе со своей прекрасной юной женой участвовал в светской жизни Парижа, а затем Вашингтона. Первые представления о жизни американцев за границей я почерпнула из воспоминаний этой любезной дамы. Благодаря ее рассказам я стала с сочувствием относиться к американцам, пытающимся понять японцев. Ведь раньше я знала лишь взгляд японцев, которые пытаются понять американцев.

С детства и до встречи с генералом слово «древний» вызывало у меня благоговение. Я сознавала, что семейное древо Инагаки уходит корнями в глубь веков, что наши родовые могилы на кладбище — самые старые в Нагаоке. Мне казалось непреложным, что мы должны следовать тем же обычаям, которые наши предки соблюдали сотни лет, и я гордилась, что это обычаи одной из самых древних династий в мире.

Однако, слушая генерала, его захватывающие рассказы из истории государства, которое много моложе моего рода, я заметила, что слово «древний» отчасти потеряло свою значимость. Даже годы, прожитые самим генералом, — всего лишь одна человеческая жизнь! — представляли собой столь поразительный рывок в развитии страны, что я смотрела на него почти с благоговением, размышляя о том, надо ли придавать столько значения древности. «Возможно, — говорила я себе иногда, — стоит поменьше гордиться славным прошлым и побольше смотреть вперед, в славное будущее. Одно приносит тихое удовлетворение, другое толкает к новым планам и действию».

Как-то вечером, когда мы с Мацуо возвращались от генерала, Хелен пошла проводить нас до мостика, разделяющего наши участки. Мацуо сразу поднялся к матушке на крыльцо, а мы с Хелен уселись на ступеньки моста, чтобы еще немного поболтать, как это часто бывало.

— Когда отец рассказывал историю о Молли Питчер[62], — сказала Хелен, — я подумала, не вспомнились ли вам при этом какие-нибудь женщины из истории Японии.

— Почему? — удивилась я.

— Ну, — нерешительно ответила девушка, — я не раз слышала, как вы говорили, что американки похожи на японок. Но мне не кажется, что Молли Питчер похожа на японку.

— О, в Японии было много женщин-героев! — воскликнула я.

— Не сомневаюсь, — охотно согласилась Хелен. — В каждой стране были отважные женщины, готовые на самопожертвование. Но это скорее исключения. Книги и путешественники рассказывают о японках как о тихих, нежных и кротких созданиях. К американкам такое не применимо.

— Слишком разное воспитание, — сказала я, — но, думаю, в душе мы одинаковы.

— Что ж, — произнесла Хелен, — когда у нас войдет в моду скрывать свои чувства, возможно, мы тоже будем казаться тихими и кроткими. Все же, — добавила она, поднимаясь, — я не верю, что японские мужчины с вами согласились бы. Сегодня вечером, когда я заговорила про книгу о Японии, которую читала, и сказала, что считаю автора правым в том, что «по скромности и кротости японские женщины превосходят всех в мире», ваш муж улыбнулся и сказал спасибо, словно это был комплимент.

— Хелен, — серьезно сказала я, — хотя наши женщины представляются миру нежными и кроткими и хотя японские мужчины не будут с этим спорить, но за всей этой нежностью и кротостью скрываются вулканы.

Хелен рассмеялась.

— Вы — единственная японка, которую я знаю, — сказала она, — и я не могу представить, чтобы в вас скрывался вулкан. Однако вам лучше знать. Среди ваших женщин были и героини, как Молли Питчер, и легкомысленные особы — та девица, как ее там, о которой вы мне недавно рассказывали: за легкомыслие ее и покарала судьба! Теперь вы говорите, что в ваших женщинах скрыты вулканы. Ваши скромные на вид соотечественницы, похоже, обладают тайными способностями. В следующий раз я попрошу рассказать мне про какую-нибудь японку, выступившую в защиту прав женщин.

— Запросто! — засмеялась я. — Женщина, которая отстаивает свои права, — это