Дочь самурая. Воспоминания - Эцу Инагаки Сугимото

Многовековой предрассудок отталкивал меня от таких предметов, так как в Японии нога — наименее уважаемая часть тела, и самый красивый и дорогой подарок потеряет всякую ценность, если формой он будет напоминать обувь.

Что уж говорить про японскую «экзотику»! Она встречалась где попало, да еще и в самом неподходящем окружении. Коробочки для еды и чашки для риса на столах в гостиных, аляповатые свитки на строгих стенных панелях; храмовые гонги в качестве колокольчиков для обеденного стола; гарды мечей как пресс-папье; тушечницы — для хранения носовых платков, почтовые ящики — для перчаток; чаши для свадебной церемонии — в качестве корзинок с булавками, а маленькие бамбуковые плевательницы как вазочки для цветов.

Со временем мой упрямый ум все-таки научился отделять предметы от их окружения, и тогда я стала видеть художественную ценность вещей глазами американцев.

Кроме того, всякий раз, сталкиваясь с подобным абсурдом, который, понятно, возникал от незнания японских традиций, я взяла в привычку вспоминать аналогичное нелепое обращение с заграничными вещами в Японии. И всегда мне удавалось найти какую-нибудь параллель каждому отдельному случаю здесь, в Америке. Помню, как-то одна юная леди недоверчиво сообщила, что слышала на лекции о японской культуре, что элегантно одетые японские дамы носят иногда на плечах вместо платка обычные дешевые синельные скатерти. Мне оставалось только рассмеяться и признать, что еще несколько лет назад подобный наряд был в моде. Импортные вещи были дорогими и редкими, а поскольку японцы никогда не пользовались скатертями по прямому назначению, то и не подозревали о том, что такие красивые «шали» служат для иных целей. У меня не хватило смелости признаться в том, что я сама щеголяла в такой скатерти. Но я рассказала о том, что произошло в моем доме в Нагаоке, когда я была еще ребенком.

Как-то, вернувшись из очередного визита в столицу, отец привез Иси и Кин по большому турецкому полотенцу с цветной каймой и длинной бахромой на концах. Довольные служанки отправились на службу в храм, накинув полотенца на плечи. До сих пор вижу, как они гордо выходят за ворота: белые лоскуты свисают с их лучших кимоно, жесткая бахрома торчит во все стороны над длинными японскими рукавами. Сейчас мне смешно, но тогда меня переполняло восхищение, и казалось совершенно естественным, что наряд служанок вызывал зависть у окружающих.

Из всех попыток увидеть японские вещи глазами американцев мне особенно запомнилась следующая. Когда я впервые зашла к миссис Хойт, хозяйке большого красивого дома, мой взгляд привлекло изящное резное приспособление для почесывания спины — «рука внука», как эту вещицу называют в Японии. В Америке же ее именуют «чесалкой для спины», буквально. Приспособление висело на шелковом шнуре на дверце шкафа из черного дерева. Рядом с ним, небрежно перекинутые через тот же шнур, свисали четки из хрустальных и коралловых бусин. «Рука внука» была искусно вырезана из слоновой кости, четки — из редкого розового коралла и безупречного хрусталя, но для восточного человека вся их красота была перечеркнута совершенно невозможным соседством. Это все равно, что положить рядом на стол в гостиной Библию и зубную щетку.

Я отнюдь не критикую хозяйку. Ее превосходный вкус был очевиден, а в Америке «рука внука» воспринимается исключительно как предмет декоративный, и в этом смысле сочетание не вызывало нареканий. Я понимала это, но все же всякий раз, входя в ту комнату, старательно отводила глаза от шкафа. Только через два года тесной дружбы с хозяйкой я набралась смелости и поведала о своих впечатлениях от первого визита в ее дом. Подруга смеется надо мной до сих пор, и я тоже смеюсь. В то же время всегда испытываю теплое чувство удовлетворения, вспоминая, что чесалка и четки больше не висят рядом.

В доме у миссис Хойт была еще одна вещь, которую убрали тогда же, когда расстались четки и «рука внука». На видном месте стояла большая раскрашенная фотография, изображающая сценку в Японии, — не старинная гравюра, а современное фото, тонированное, в нежной цветовой гамме. Конечно, ее непосвященный взгляд замечал лишь художественную красоту картинки, но мое сердце сжималось от стыда. Этому фото не нашлось бы места ни в одном приличном доме Японии: на нем была запечатлена известная токийская гейша, стоящая у дверей публичного дома.

— О, зачем японцы продают такие вещи? — с содроганием спрашивала я себя. — И почему американцы их покупают?

Как-то мы с подругой отправились в город за покупками. Мы поехали общественным транспортом, и мое внимание привлекла сидящая напротив нас маленькая девочка. Она что-то жевала. В Японии дети не едят на улице или в общественном месте. Я тогда еще не знала, что в Америке нет правила есть только за столом.

Мы с подругой были заняты разговором, поэтому я некоторое время не замечала ребенка, но когда вновь взглянула на нее, то с удивлением заметила, что девочка все еще жует. Потом я опять несколько раз взглянула на нее и наконец обратилась к подруге.

— Интересно, что все время ест этот ребенок? — озадаченно спросила я.

— Она ничего не ест, — улыбнулась подруга. — Она жует жевательную резинку.

Я опять посмотрела на девочку. Та сидела, осунувшаяся, руки лежали на коленях, ноги широко расставлены, придерживая стоящую на полу сумку, в очень нелепом и неудобном положении. Глядя на это усталое лицо, я вдруг вспомнила случай в поезде во время моего путешествия через весь континент.

— Она больна? — с сочувствием спросила я.

— Не думаю. Почему ты так решила?

— Помнится, мне в поезде пришлось принимать такое же лекарство, — ответила я.

— О, нет! — рассмеялась подруга. — Жевательная резинка не лекарство. Это что-то вроде воска, просто чтобы жевать.

— Зачем ее жевать? — удивилась я.

— Почти все дети в Америке жуют жвачку, просто так. Знаю, это не очень красиво. Что до меня, то я своим детям не разрешаю.

Я замолчала, вспоминая произошедшее со мной в поезде. Кое-что прояснилось. Меня тогда укачало в вагоне, и миссис Холмс поделилась со мной маленьким плоским брикетиком ароматного лекарства, которое, по ее словам, должно было избавить от тошноты. Я положила его в рот и долго жевала, но никак не могла проглотить. Через некоторое время челюсти начало сводить, а миссис Холмс продолжала жевать то же самое. Решив, что, должно быть, это лекарство обладает какими-то особыми свойствами, поскольку не рассасывается, я аккуратно