Легенды древнего Крыма - Игорь Николаевич Кузнецов

А вскоре развалилась и цыганская кузница.

Судили парня и засадили в острог. Но в ночь под Пасху зазевался надзиратель, и убежал парень из острога.

Убежал и спрятался под мост.

Искали – не нашли.

– Убежал, видно, в горы.

Лежит парень под мостом и слышит, как ударил пасхальный колокол. Перекрестился парень.

– Христос воскресе!

И почудилось ему, будто из тины за мостом кто-то ответил:

– Воистину.

Примолкнул парень, боялся шевельнуться. Стих ветер, выглянула из-за туч луна, осветила местность.

И увидел парень, как вместе с туманом поднялась от ручья девушка в белом и потянулась к нему.

– Кузнецова дочь я, имени нет у меня, потому что некрещеной бросили. Мучаюсь я. Похристосуйся со мной, и умру я тогда христианкой. Так сказано мне.

Поднялись у парня волосы дыбом, и бросился он бежать от моста. И сколько времени бежал – не помнил, и куда бежал – не соображал. Очнулся в острожной больнице, рассказал все, что случилось с ним. Только никто не поверил, а за побег дали ему сто плетей.

Однако, хоть и не поверили, все же стали говорить один другому о некрещеной дочери солдатской, и под следующую Пасху никто не пошел через мост.

Разговелся острожный надзиратель и стал хвастать, что пойдет на мост и ничего с ним не случится.

И пошел.

Идет, а у самого сердце бьется. Кто шел позади – поотстал, а впереди собака воет, и пасхальный звон похоронным кажется.

Стал подходить к мосту: не мост, а снежная белизна.

Присмотрелся и видит – красавица стоит, волосы длинные распущены. Стоит в одной рубахе, дрожит, руки вперед простирает.

– Пошли, – говорит, – ко мне такого, чтобы еще ни с кем не похристосовался. Похристосуется со мной, помру христианкой, и мать на место в гробу ляжет.

Не слушал дальше надзиратель, убежал к себе в острог и со страха запер сам себя в одиночную.

И с тех пор стало всем известно, что каждый год в пасхальную ночь ищет девушка у моста, чтобы кто-нибудь похристосовался с нею, с первой. И не может найти такого храброго, чтобы не побоялся спасти ее, хотя бы пришлось самому умереть.

Застроился город: вокруг моста выросли дома. Живут в них новые люди и не знают, что случилось некогда у моста.

Только одна старуха помнит, как рассказывала ей о несчастной солдатской дочке бабка ее и будто бы, рассказывая, добавляла:

– Все же дождалась несчастненькая. Вернулась с чужбины душа солдатская, возвратился старый солдат взглянуть на свои родные места. Под Пасху, в самую полночь, ступил он на мост. Бросилась к нему девушка и рассказала все. Не смутилась душа солдатская. Храбрость с жалостью в ней вместе жила.

– Христос воскресе!

И трижды похристосовался солдат с дочкой солдатской.

И успокоились оба навеки.

(Из собрания Н. Маркса)

Карадагский звон

Капитан Яни лежит у костра, смотрит на гору.

– Как камбала, капитан Яни?

– А, чатра-патра… Плохо, неплохо! Куда идешь?

– В Кара-Даг. Там, говорят, в сегодняшнюю ночь слышен звон.

– Энас нэ аллос охи. Один слышит, другой – нет.

– Откуда звон? Из Кизильташа?

Капитан Яни отворачивается, что-то шепчет.

– Оттуда, – показывает он на море. – Может быть, даже из Стамбула.

Мы некоторое время молчим, и я смотрю на Кара-Даг.

Отвесными спадами и пропастями надвинулся Кара-Даг на берег моря, точно хотел задавить его своей громадой и засыпать тысячью подводных скал и камней.

Как разъяренная, бросается волна к подножию горного великана, белой пеной вздымается на прибрежные скалы и в бессилии проникнуть в жилище земли сбегает в морские пучины.

Капитан Яни подбрасывает в костер сушняку и крутит папироску. Я ложусь на песок рядом с ним.

– А ты сам слышал?

– Когда слышал, когда нет.

Темнеет. Черной дымкой подернулся Отузский залив; черной мантией укрывает Кара-Даг глубины своих пропастей.

Капитан Яни медленно говорит, вставляя в речь греческие слова, и я слушаю под шум прибоя рассказ старого рыбака.

Слушаю о том, как под Кара-Дагом был некогда город, и в залив входили большие корабли из далеких стран.

– Хроня, хроня! Как бежит время.

И как там, где ползет желтый шиповник, был прежде монастырь. Бедный монастырь; такой бедный, что не на что было купить колоколов.

– Какомири! Какомири! Бедняки были.

Тогда в Судаке жил Стефан.

– Агиос Стефанос.

И просили монахи святого Стефана помочь им, но был беден Стефан и не мог помочь.

Был беден, но смел, не боялся сказать правду даже знатным и богатым.

Не любили его за это царь и правители, и вызвали на суд в Стамбул.

В самую пасхальную ночь увозили его на корабле. Плыл корабль мимо Кара-Дага, и вспомнил святой монахов. Вспомнил и стал благословлять монастырь.

А в монастырь к заутрени прибыл из города Анастас-астимос, Анастас-правитель.

Знали и боялись Анастаса на сто верст кругом.

– Фоверос антропос! Никому не давал пощады.

В те времена в стране был обычай: кто под Пасху оставался в тюрьме – того отпускали на свободу.

Не хотел Анастас исполнить обычай, велел потуже набить колодки заключенным.

– Ти антропос! Вот был человек!

Узнал об этом игумен и не велел начинать службы.

– Ти трехи? В чем дело? – спрашивал Анастас монахов.

Боялись монахи сказать, но все-же сказали.

– Ох, строгий игумен. Не начнет, если сказал. Отпусти людей из тюрьмы.

Вскипел гневом Анастас, схватился за меч.

– Не идет в церковь, так я сам пойду за ним.

Выше церкви было кладбище. Еще теперь можно найти могилы.

Только подошел Астимос к кладбищу – зашевелились могильные плиты. Отшатнулся Анастас, опустил меч: отнялись у него ноги – не смог идти дальше.

– Анастаси каме! Анастас, сделай! – сказал чей-то голос.

Может быть, было не так, но так говорят.

– Пиос ксеври! Кто знает!

Подошел к Анастасу игумен, упал перед ним на колени Анастас, обещал сделать по обычаю.

Открыл игумен церковную дверь, и запели монахи.

– Христос анести ек некрон.

Дошел голос их до Стефана, и ответил он:

– Алифос анести. Воистину воскресе!

Но не услышали монахи, а по молитве святого донесся до них откуда-то перезвон колоколов.

– Тавма! Чудо случилось.

И объяснил игумен людям это чудо. С тех пор, сколько ни прошло лет, всегда в ночь на Пасху слышен в Кара-Даге Стефанов звон.

Точно издалека приходит, точно вдаль уходит.

* * *

Догорел костер; замолчал старый рыбак. Должно быть пришла полночь. Сейчас зазвонят. Прислушался капитан Яни.

– Акус? Ты слышишь?

И мне показалось, что