Человек государев 3 - Александр Горбов

— Стоять!

Бум!

Захребетник швырнул в неё огнём. Ведьма уклонилась и продолжила карабкаться вверх.

Бум! Бум! Бум!

Уже под самым потолком Захребетник достал её. Закричав, ведьма сверзилась на пол. Грохнулась спиной, тотчас перевернулась и попыталась снова уползти по стене.

— Да вот сейчас!

Скакнув через всю комнату, Захребетник схватил старуху за загривок и поднял на вытянутой руке. Ведьма извивалась так, словно в её теле костей не было с рождения. Пыталась плеваться, шипела и размахивала руками с чёрными когтями. От благообразной старушки, которую я переводил через дорогу, не осталось и следа.

— А ну, хватит!

Захребетник так её тряхнул, что ведьма обвисла тряпкой и замолчала. Только глаза светились багровым и зубастый рот кривился от злости.

— Ну что, ведьма, будешь отвечать на мои вопросы?

— С-с-сейчас-с-с! Разогналас-с-с-сь!

— Не хочешь по-хорошему. Значит, будем действовать по заветам святого Официума.

Захребетник возложил левую руку на лицо ведьме и начал читать нараспев:

— Requiem aetemam dona eis.

«Опять латынь? И опять скажешь, что по традиции?»

«Ага. Любая ведьма знает, что делали с такими, как она, отцы-инквизиторы. Но без подробностей, так что почти любой стих годится для запугивания».

Ведьма забилась в корчах с новой силой.

— Domine et lux perpetua luceat eis.

Её всю перекорёжило, и лицо стало бледным, как мел.

— Те decet hymnus, Deus, in Sion, ettibi reddetur votum in Jerusalem.

— Прекрати! Я всё скажу! Хватит!

— Вот видишь, можешь же, когда хочешь. А теперь, рассказывай, что тебя связывает с Тетериным, сколько он тебе заплатил и где прячется.

Слушать ведьму оказалось крайне неприятно. Визгливым голосом она многословно стала вещать о бывшем воеводе. Оказывается, он был старым «клиентом» и порой пользовался её услугами. Покупал запрещённые зелья, артефакты и прочую дрянь. В этот раз он обратился к ней, чтобы тихо выследить и поймать меня. А после того как он убил бы меня, её люди должны были изобразить несчастный случай. И замести любые следы так, чтобы гибель выглядела естественно.

— Где он сейчас?

— Не с-с-с-снаю.

— Врёшь, ведьма. Я тебя, старая, насквозь вижу! Мне для этого никакая машина Рентгена не нужна.

Ведьма зашипела и попыталась вывернуться из руки Захребетника.

— А ну, не балуй! Мы с тобой ещё не закончили. Где Тетерин?

— Отпус-с-сти, тогда с-с-скажу!

— За дурака меня держишь? — Захребетник прищурился. — Хотя, знаешь, я и вправду тебя отпущу. Только перед этим заберу кое-что.

В левой руке Захребетника возник тонкий прозрачный скальпель из синеватого пламени.

— Что ты хочеш-ш-шь делать⁈

— На тебе слишком много крови, ведьма. Я не могу позволить тебе и дальше творить чёрную волшбу.

Страшная старуха закричала, когда огненный скальпель коснулся её груди.

— Нет! Только не Печать! Всё скажу! В Зюзино он прячется! В Зюзино!

Но Захребетник не слушал её и одним движением отсёк что-то тёмное. С мокрым звуком шлёпнувшееся на пол. Захребетник швырнул ведьму на кровать, а сам склонился над чёрным комком.

«Видишь, Миша? Это Печать договора с мелким бесом, которому она продалась».

Захребетник пригвоздил печать скальпелем из пламени к полу и с улыбкой наблюдал, как она сгорает, чадя едким дымком.

— Убил. Убил бабушку!

Старуха, уже не страшная, а жалкая и бессильная, размазывала злые слёзы по лицу. Захребетник выпрямился, сурово посмотрел на неё и вынес приговор:

— До заката тебе срок, ведьма. Покаешься — будешь жить. А нет, так заберёт тебя та сторона.

Развернулся и вышел из комнаты, оставив бывшую ведьму её судьбе.

«Не слишком ты с ней жестоко?»

— Нет. Знал бы ты, что она творила, — сам бы её придушил на месте. А так я проявил милосердие и дал ей шанс на спасение.

Особняк мы покинули через парадный вход. Чёрная колдовская паутина, опутывающая особняк, осыпалась пеплом и уже никому не могла навредить. А вместе с ней исчезли и Бабуля со своими «внучками», сделав город чуть чище и безопаснее.

Глава 25

Ледяная дева

Захребетнику надо отдать должное: какими бы похождениями он ни развлекал меня по ночам, утром я вставал неизменно бодрым и отдохнувшим, даже если спать довелось от силы час-другой. При условии, конечно, что похождения организовывал Захребетник, а не я сам, зачитавшись интересной книгой или заболтавшись с Зубовым, ложился спать глубоко за полночь. В этом случае никакой бодростью в организме не пахло, и чувствовал я себя так, как должен был чувствовать: поднимался, проклиная будильник, завтрак заглатывал на бегу, а на службе после обеда начинал мучительно зевать.

Я уже знал, что в таких случаях уговоры на Захребетника не действуют. Как бы я ни злился, этот мерзавец мерзко хихикал и говорил, что не нанимался потакать моим капризам. Дело, мол, есть дело, по делу он готов помогать. А если мне нравится по ночам таращиться в книгу или беседовать с Зубовым, то это мой собственный выбор и только мне решать, чего хочу больше: полночи провести за чтением или прийти на службу выспавшимся. Я не спорил — приходилось признать, что решение Захребетника справедливо.

Сегодня, впрочем, мои ночные похождения были на совести Захребетника, поэтому проснулся я вовремя. Отлично позавтракал и на службе появился полным сил.

А день у нас начался с рассуждений моих коллег о том, что чем ближе Рождество, тем больше будет вылезать всяких «блох», как выразился Ловчинский. То есть бестолковых суматошных вызовов, не имеющих отношения к нашему управлению.

— Закупят, к примеру, фейерверк для вечеринки, решат испробовать, — рассказывал Ловчинский. — Подожгут случайно сарай у соседей и давай сказки рассказывать, что это кто-то мимо шёл да магией шарахнул. Не сознаваться же, что у самих руки кривые.

— Или с горы кататься пойдут, ноги поломают, — подхватил Колобок. — Тоже всё понятно — соседка-ведьма санки заколдовала! Хватают санки, соседку и к нам волокут. Или, скажем, на коньках в полынью провалятся…

— А Деда Мороза помните? — подал голос Цаплин.

— О, да-а! Забудешь такое. — Ловчинский повернулся ко мне и принялся рассказывать: — Решил некий почтенный отец семейства нарядиться Дедом Морозом, детишек порадовать. Ну, что сказать — получилось. Старшие дети обрадовались. А