Ловелас. Том 5 - Илья Взоров

— крикет? Нет, не крикет, поло, точно поло. Приезжает её подруга, тоже из той, уже старой жизни. Появляется партнёр главного героя по сделке — и что-то у них там не так, какая-то напряжённая сцена… Чем больше я записывал, тем сильнее всё рассыпалось на отдельные осколки. Сцены были, а фильма не было. Я помнил картинки, но не помнил нерва — той пружины, что держала всю историю и заставляла зал замирать. Как собрать из этих черепков ленту, после которой женщины будут плакать сто лет, — оставалось загадкой.

Может дело в актерах? Но какой-нибудь Марлон Брандо ничуть не уступит Ричарду Гиру, а Монро вообще даст сто очков форы Джулии Робертс.

Мэрилин заметила, что я хмурюсь, отложила «Призрака» и заглянула в мой блокнот. Без спросу взяла пару исписанных листов, пробежала глазами. Подняла на меня глаза, и в них было неподдельное удивление.

— Кит… это же красиво. Это правда красиво. — Она перечитала ещё раз. — А что с ней станет в финале? С девушкой?

— Разумеется, хэппи-энд, — засмеялся я. — А как иначе? Это же фильм для женщин. Он должен дарить надежду. Что каждая, абсолютно каждая, даже та, кому совсем не повезло в жизни, может устроить своё личное счастье. Даже проститутка. Особенно проститутка. Иначе зачем вообще такое кино?

Мэрилин долго смотрела на меня, потом молча вернула листы, вернулась к своему сценарию.

Самолёт пошёл на снижение. Под крылом выросли знакомые холмы, сетка бульваров, блеск океана — Лос-Анджелес, чужое колесо, в которое мы оба возвращались.

В частном терминале нас уже ждали две машины — её и моя. Мы стояли между ними в тёплых вечерних сумерках, и прощаться не хотелось.

— Спасибо тебе, — тихо сказала она, и это было совсем не звёздное «спасибо». — За всё. За острова. За старика на яхте. За то, что слушал…

Я взял её руку, поднёс к губам.

— Буду думать о тебе каждую минуту!

Она засмеялась, потом стала серьёзной, привстала на цыпочки и нежно меня поцеловала — без публики, без камер, просто так.

— Кит, — сказала она уже у дверцы машины, обернувшись. — Не забудь. Китайский Новый год у меня! Только… пожалуйста, оденься во всё красное, хорошо? Во всё-всё красное. Это на счастье. Обещаешь?

— Обещаю, — сказал я.

Она махнула мне рукой, нырнула в машину, и та укатила в город, унося самую желанную женщину Америки обратно в её золотую клетку. А я стоял ещё минуту в тёплых сумерках, вдыхал бензиновый воздух Лос-Анджелеса вместо солёного ветра Багам — и медленно возвращался из рая в свою огромную, лживую, прекрасную войну.

* * *

Хэнк забрал меня прямо из терминала. Мы выехали на шоссе и почти сразу встали в пробку — вечерний Лос-Анджелес как всегда торчал намертво, бампер в бампер, в красном мареве стоп-сигналов до самого горизонта. Хэнк барабанил пальцами по рулю, я разглядывал чужие машины.

— Ну, как ты тут без меня? — спросил я.

— А у меня хорошие новости, Кит! — Он расплылся в редкой для него улыбке. — Был суд. По моему делу. Дали условно. Год за побои.

— Условно?

— Да! Год. Надо только раз в неделю в участок ходить, отмечаться — и всё. Никакой тюрьмы. Мировую с пострадавшими подписали. Дело закрыли. — Он покачал головой. — Аарон — бог, Кит. Просто бог. Спасибо тебе за всё. Если б не ты с твоими адвокатами — сидеть бы мне сейчас на нарах дальше.

— Да брось. — Я хлопнул его по плечу. — Я рад за тебя по-настоящему. Заслужил.

Пробка чуть тронулась и снова встала.

— А в «Ловеласе» всё нормально?

— Всё хорошо. — Хэнк пожал плечами. — Кондиционеры наконец привезли, поставили. Девочки обустраиваются на новом месте, довольны. Инцидентов, как с этими Куиннами, больше не было. — Он помолчал. — А, да. Кристи с Шерил поцапались на днях. Чуть до драки не дошло.

— Из-за чего?

— Да кто их разберёт. Бабы. Полли разнимать не стала, просто обеих оштрафовала, и всё затихло. Она это умеет.

Я усмехнулся. Полли действительно умела — долларом успокаивала вернее, чем любыми уговорами.

Мы помолчали. Потом Хэнк, глядя строго перед собой на красные огни, вдруг сказал:

— Мне Камилла нравится, Кит.

Я повернулся к нему.

— Вот как…

— Ага. — Он смутился, но продолжил. — Лёгкий у неё характер. Простой. С ней хорошо. И она расцвела вся за последнее время. Причёску новую сделала. И в карате прогресс, мы с ней занимаемся по вечерам, у неё талант. Стойка хорошая, растяжка вообще божественная.

Я слушал и понимал, к чему идёт. Пора было напомнить.

— Хэнк. Ты же помнишь, о чём мы с тобой условились?

Он вздохнул — тяжело.

— Помню. Залезу на зайку — прощаемся. Никаких отношений с девочками. — Он помолчал. — Помню, Кит.

— Вот и держи в голове. Это не из вредности. Это чтобы у нас тут не началась мыльная опера с ревностью, разбитыми сердцами и поножовщиной. Девочки — это бизнес. Тронешь одну — посыплется всё.

— А из редакции? — осторожно спросил он. — Из Ловеласа с кем-нибудь можно встречаться?

— Из редакции можно. — Я подумал. — Только тебе там не понравится.

— Почему?

— Потому что журналистки — это другая порода, Хэнк. Жёсткие все, меркантильные. Им приходится выживать в мужском мире, локтями работать. Через пару лет такой работы любая репортёрша уже с такми стальными яйцами ходит, прости господи. Командует, считает деньги, никому не верит. Тебе, с твоим характером, такая в радость не будет. Тебе нужна мягкая, домашняя.

Хэнк хмыкнул, переварил это и ничего не ответил. Но я видел, что про Камиллу он не забыл, и сделал себе мысленную пометку: за этим приглядеть. Сердцу, как известно, никаких условий не поставишь.

Пробка наконец рассосалась, мы свернули с шоссе на серпантин в холмы, и через десять минут впереди показались мои ворота. В густеющих сумерках над ними мягко светились неоновые зайцы — те самые, которых монтировали работяги в то памятное утро с Куиннами. Светились красиво, надо признать. Почти герб.

От сторожки к машине, широко улыбаясь, шагал Гвидо. Я опустил стекло.

— С приездом, Кит! — Он наклонился к окну, и улыбка у него была до ушей. Пожали руки. — Всё сделали! С Бонанно вопрос решён, по-родственному, через капо. Деньги отдадут