Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

15 августа. Раз я сказал Л.: отчего люди плачут? От жалости, что родились. Есть некоторое предчувствие: человек создан для счастья. Так как счастья нет, — жалость, что родился. Это седьмое состояние, которое бывает у меня всё реже и реже. Затем: когда счастье есть, то когда посмотреть со стороны, то еще больше несчастье: не оттого, что у меня его (счастья) нет, а от его ничтожности и от «отец не понимает сына». Человек создан для счастья, и одновременно: человек не создан для счастья, он не умеет его выбрать, воспользоваться им так, чтобы оно не стало ничтожным. И даже в счастливой жизни прибрежных жителей сильнее всего тоска по Абсолюту.

13 сентября. Разум, рассудок, я, отвлеченная способностьи т. д., то есть то, «что предписывает законы природе», должно быть вполне моим, а не каким-либо разумом или сознанием вообще. Две ошибки: абсолютизм и прагматизм. Эта способность — не научное мышление, не зависящее от меня, но обычное, из которого я не могу выйти. Его особенность: всеобщность и необходимость, поэтому каждый судит не по своей мерке, но по общей. Но общую меру нельзя отделить от своей: у меня нет другой меры, кроме этой общей. Это суждение не синтетическое, а аналитическое: общность меры входит в понятие меры. Без этого же нет Бога, так как или нет ничего, кроме только моего, то есть только моей меры, или же общая мера трансцендентна мне, и я сам выпадаю из нее. Но общая мера — не Бог, но именно я, а я — ее отрицание — что-либо, которое есть ничто Бога, то есть ничто, принадлежащее Богу. Таким образом, получается то, что называли конкретным единством, но не положительно через общую меру, а отрицательно: конкретное единство с Богом через отрицание моего, то есть моего отвлеченного и отраженного абсолютного.

30 сентября. Жизнь просеялась, и остались самые страшные воспоминания: тот вечер летом 1911 г., когда впервые понял смерть, а до этого предчувствие чего-то страшного и радостного, непонятного весной, когда гулял с папой. Затем 1934 г., август: когда сидел у окна и вестники меня покинули. Затем 16 августа то, о чем никогда не скажу. Такое же с котенком в Чаше. Такое же с крысой в магазине летом 1945-го. Последние три — это боль и то.

9 ноября. Гуманность и моральность не следуют одно из другого, то есть независимы. Моральность сильнее была до XIX в. — ощущение греха, совесть, с XIX в. — гуманность вместо моральности. Искусство, даже светское, падает; когда светские чувства получают свободу, освобождаются от подчинения долгу, совести и вере, искусство теряет способность изображать их. Авторы Дон Жуана относились и с сочувствием, и с порицанием к своему герою.

Культура и Евангелие несовместны. Культура невозможна без ощущения трансцендентности, и это давала церковь: границы. Когда же границы пали, пало и искусство. Но Евангелие проводит границу слишком близко от души и ничего не оставляет помимо души. Но, может быть, всё же церковь — компромисс между культурой и Евангелием? Имманентизм всюду, и в философии, и в жизни, несет гибель.

20 декабря. Сейчас по радио: Горовиц — две мазурки Шопена и этюд. Я вспомнил всё то время, и мне показалось, что жизнь уже прошла, и прошла глупо. Не только показалось, так и есть. Я вспомнил, как пошел к зеленой — я не помню, как ее звали, но она всегда у меня связывалась с зеленым. Она играла «Карнавал», когда я пришел. Куда мы пошли, я не помню, но всё это было очень глупо. Потому ли, что ни одно из этих дел не было доведено до конца? Во-первых, всегда было глупое ощущение, как будто я полез туда, куда меня не звали и куда мне не надо было идти. Во всех делах, кроме философии, у меня всегда было ощущение глупости, и всегда я как будто лез туда, куда не надо было. Но предположим, во-вторых, я довел бы до конца какое-нибудь из этих дел. Но откуда я знаю, что бы тогда было? Может быть, ощущение глупости уменьшилось бы за счет отвращения. Впрочем, это уже рисовка, мне ведь хотелось только записать искреннее ощущение возобновления того, что было 20 лет тому назад, и ощущение некоторой бесполезности и ненужности моей жизни. При этом от жизни отделяется философия, она нужна. Вообще у меня какой-то уж очень глупый и нудный брат осел.

1947

13 января. Легко понять или сделать вид, что понял, придумав пустые слова, крайние точки: человек и Бог, смерть и бессмертие, время и вечность. Этих крайних точек самих по себе и нет {в том смысле нет, что и Бога я знаю только в его отношении ко мне, и себя самого я знаю только в моем отношении к Богу, которое само есть в отношении Бога ко мне}, а есть отношение Бога к человеку, человека к Богу, смерти, бессмертию и т. д. Это отношение определено у меня апорией. Но человек не может выйти из формы этого предельного мышления, в крайнем случае можно только покидать эту форму. Это значит: порядок по природе не существует сам по себе, но всегда только в отношении к порядку по понятию или рассмотрению. Я не могу всегда быть вне формы предельного мышления, самое большее я могу всегда, при всяком удобном случае покидать ее. Это уже и есть заключение «Исследования о критерии», это и есть критерий: при всяком удобном случае покидать форму предельного мышления, [нрзб.], вот это вот, начало и что-либо — признак этого критерия. Труднее всего в каждом частном случае найти среднее. В «Исследовании о критерии» это было выведение возможности возможности.

30 января. Если множественность — категория, то и множественность душ, множественность сейчас — тоже категориальны. Принцип индивидуализации не в материи (Альберт Великий, Фома Аквинат) и не в форме (Дунс Скот), но в форме материи и точнее: в моем. Но мое — не свое, а именно не мое — Бог. Как единственно существующее, то есть само существующее, так и единственное само индивидуальное — Бог.

15 февраля. Непонимание от различия времени, места, пола и возраста: времени — историческое, места — обычаи, пола и возраста понятно. Но это классификация внешняя. Не всегда более раннее непонятнее более позднего, также и места. Эти различия создают только различия внешних оболочек и одеяний, но даже не тел интуиций.

25 марта. Различие системы как предмет и как часть. Первое — совершенно по плану и всегда несовершенно по выполнению,