Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

самого, обратный мир, мир взаимного несоответствия и мир другого. И как будто некоторая пустота немного заполнилась, то есть обнаружил в себе некоторое содержание. Ведь игнавия — это полная пустота. Теперь я нашел что-то интересное в некоторых отношениях. Во-первых, я нашел что-то. Некоторое удовлетворение от определенного содержания, кто бы его ни нашел. Во-вторых, я понял это сейчас — здесь, некоторое удовлетворение от самого акта понимания. В-третьих, хотя и не сейчас, но нашел это я. Здесь некоторое удовлетворение оттого, что нашел это я. Хорошо ли это последнее? Первое — хорошо, во втором во всяком случае нет плохого или очень плохого, не очень же хорошо может быть потому, что я должен был направить внимание на другое, более важное. Первое же хорошо, как хорошо всякое что-либо. Но третье как? Это не тщеславие, ведь никто не знает «Квадрата миров» и, может, никогда не узнает. Я думаю, это и не гордыня. Может быть, так: я знаю, что должен освободиться от своего, то есть отдать свое, но если нечего отдавать, то что отдать? От этого игнавия. Здесь же я ощущаю некоторую силу, я имею что-либо, я через это что-либо чувствую некоторую связь и имею что отдать. Он говорил как власть имущий. Может, это пример для всех: не иметь власть, но быть как власть имущий. Но еще лучше, должно быть, потом отдать ее, то есть не власть, а ощущение власти имущего. Но как это отдать? То есть как перейти к самому главному?

4 декабря. Раньше мне снилось, что он не умер, а ушел к другой семье. Сегодня снилось, что он уходит, ему надо куда-то уйти. Я говорю: я ведь знаю, куда ты идешь, поможет ли? Я имел в виду, что после смерти он уже раз ушел в другую семью, но всё же опять умер, как бы не умер в третий раз. Но главное, кажется, было ощущение непонимания и боли.

8 декабря. Человек мучается: ищет Бога, а я отчего? Что это за игнавия? Если бы стал писать, она прошла бы. Но о чем писать? Кажется, это всё равно: продолжение «Логического трактата» или «Соблазны». Но если бы стал читать Гильберта или делать выставку, игнавии тоже не было бы, но тогда бы: заботы века сего, обольщение богатством и другие пожелания, входя в них, заглушают слово. Вообще Гильберт, может, и не «заботы века», но сейчас он мне не нужен, когда же начну писать, может, и очень будет нужен. Иногда мне кажется это очень мелким: ведь нет необходимости сказать что-либо определенное: именно внесиллогистические заключения или именно «Соблазны»; это подобно различию любви и похоти, и некрасиво. А может, так: есть определенное назначение мое — сказать что-либо, например А, В, С… Предположим, я уже сказал А и В осталось С, D… и здесь уже всё равно что сказать, С или D, а игнавия оттого, что не могу сказать ни С, ни D. Но, должно быть, не так.

Нехорошо то, что писание для меня некоторая естественная потребность, от неудовлетворения которой я и мучаюсь. Ведь я могу думать и не писать. Если бы мог, то не было игнавии. Значит, тоже не то. Во-первых, я не умею думать, я думаю, когда пишу. Это от ограниченности. Во-вторых, ничего не получается, то есть думание, даже когда пишу. В-третьих, не кажется достаточно важным или интересным. Но сейчас, кажется, главное второе. Предмет мысли ускользает от меня. Может, так: не могу довести определенное рассуждение до конца, так как наступает неопределенность. Во-первых. Имеется некоторая последовательность (I) понятий или предложений: А, В, С… Затем имеется некоторое неясное представление Р, определяющее достаточное число предложений последовательности (I). Это число неясно, но я всегда могу определить, когда последовательность (I) обрывается раньше, чем надо, затем неправильные переходы. Но всё это надо сказать проще:

Во-первых. И в диалектическом рассуждении нельзя прийти к тому, что возможны все случаи, то есть к полной неопределенности.

Во-вторых. Неопределенность может быть в переходах, когда от А можно перейти к чему угодно, или в конце, когда можно прийти к чему угодно.

В-третьих. Если определенная последовательность становится неопределенной, но за явно неопределенным обнаруживается другое, неявное, но определенное, например если бы все предложения, состоящие из двух слов: «я» и глагола, оказались бы неопределенными, а за этим я обнаружил бы грамматическую форму и определенную категорию, то в этом нет неопределенности.

17 декабря. От великой игнавии стал пересматривать свои старые вещи. Хорошие вещи от начала до конца редко больше 8–10 страниц. Если же больше, то (кроме «Критерия» и «Логического трактата») начало хорошо, а дальше не выдерживаю напряжения. Это значит: нет ясного представления целого и соотношения частей. От этого тоже бывает неопределенность.

Одно может быть понято каждым — например, если из А следует В, а из В следует С, то из А следует С. Как образец — математика.

Для понимания в этом случае требуется только некоторое напряжение внимания. Другое же не может быть понято всяким даже при наибольшем напряжении внимания, даже умным человеком. Например, Больцано не мог понять не только Гегеля и Фихте, но даже Канта. В чем различие этих двух видов понимания? Для математического понимания требуется понимание логического вывода. Что требуется для второго, пусть философского, понимания?

Но и для первого, когда оно подходит к началам, уже недостаточно одного только логического понимания.

18 декабря. По своей душе я узнаю всю мерзость человеческую. Когда я сделал что-либо хорошее, я чувствую, что я сделал это не так, как надо было, что были какие-то скрытые мерзкие мысли, или что я похвалил себя, или я умилился себе, что самое мерзкое. И когда меня похвалят, мне стыдно. Никто не знает скрытых намерений, только Бог видит, и я представляю себе, какой это ужас. Кажется, в этом смысл явления Христа. Я вижу человеческие намерения, скрытые и отделенные от человека. Мне представляются они теми диалектическими движениями мысли, которые я никак не могу открыть. Человек же только непонятное и жалкое явление этих скрытых намерений — движений мысли, неодушевленный придаток к ним.

1949

11 января. Сон «формула жизни».

Я иду по Большому к Т. У Матвеевской меня окликают из окна второго этажа: он просит зайти. Я захожу. Из шкафчика он берет курицу, отрезает кусок, чтобы угостить меня. Есть мне не хочется, я чувствую себя неловко. Он сообщает, что ушел от нас, а мама уехала в Ялту.