Дитя чумного края - Натали Абражевич

Она, не веря, подняла ладонь, чтоб рассмотреть их. Йергерт смотрел вместе с ней. И время будто замерло, пропал даже шум крови в потерявших восприимчивость ушах. И только огоньки плясали. Жили.

Йерсена запоздало поняла: вот то, о чем она молила Духов долгими годами.

Из всех возможных случаев, когда оно могло случиться, именно сейчас: когда она отчаялась достаточно, чтоб обратиться к брату Кармунду, но он не сделал еще ничего, чтоб у нее осталось хоть подобие надежды, что все было сделано не зря.

Слезы, что текли и без того, вдруг сделались обиднее и злее, позади глаз словно закрутился спазм. Что это, как не издевательство?

Она ответила себе сама: всего-то жертва.

Как ей Йотван и сказал, во имя службы Духи пожелают многое отнять. Она не стала ждать и отдала сама, и знала теперь точно: они не хотят ни просьб, ни лент, ни обещаний. Только жертв. И лишь за них дают что-то взамен.

Она взглянула на мальчишку уже по-другому. Неожиданно спокойнее. Он вздрогнул. Снова будто испугался, стеганул ее мечом не глядя и понесся прочь — а отскочившая прочь половина лезвия ударилась о пол и прогорала до конца.

Йерсена знала: на сей раз он испугался не ее. Себя.

* * *

Чума в тот год будет терзать уже не слишком-то зеленокаменный Лиесс до первых холодов. Крыши укроют копоть и зола, и зелень почти перестанет пробиваться — только серость, чернота и бурые лохмотья тут и там.

Изожранный болезнью город будет оживать небыстро. Люди не готовы будут верить, что мор отступил. Еще сложнее будет распрощаться с его беспощадными порядками: непорицаемое мародерство по соседям еще долго будет процветать, насильники почти что не таясь заходят по домам, и все непререкаемо запомнят: в такие времена не остаются безнаказанными добрые дела. А там уж снег укроет баррикады и кострища.

Во всяческом квартале можно будет отыскать ферда́мт — дом проклятый и изувеченный людскими суевериями. Любой, кто вздумает зайти, убьется или покалечится, и обходить их будут еще долго, потому что у бурмистра будет слишком много других дел, чтоб с ними разбираться. Фердамты не спасти — лишь разобрать и перестроить или сжечь. И многие сгорят.

К весне на улице оттает много трупов и еще гораздо больше поплывут вниз по реке. С теплом и солнцем прямо среди мостовых взойдет трава, забывшая вес башмаков.

Затем же оголтелый страх заменит столь же оголтелое веселье: город будет жрать до пота, срать до слез, разврат и пьянство завладеют улицами. Вместе с ними понесется целая волна срамных болезней, и немало падут жертвами своей же похоти. Вот ведь ирония: перетерпеть и голод, и чуму и помереть из-за того, что умудрился позабыть, как хер держать в штанах.

Но все-таки город сумеет возродиться и оправиться.

Оправится и замок. Сколько-то полусестер и полубратьев голода не выдержат, а с ними же и несколько детей. Облатов с рыцарями будут кормить до последнего — те уцелеют все. Чума перешагнуть ущелье так и не сумеет.

По орденским Магистр вывесит на древо ленту, по приютским — настоятельница — хмурая и ставшая лишь жестче в непривычной худобе.

Чуть только посчитают мертвых и живых, вернут порядок и освободят руки и головы, как Йишку вышлют в дом терпимости — куда б ее еще, полуслепую? В городе ее никто не примет, да и Йотван не решится на том настоять — зимой там все еще будет твориться отвратительный послечумной кошмар.

Он вскоре после этого уедет с поручением на север, а едва вернется — настоит, чтоб его отпустили на войну.

Со временем из Шестиградья возвратится Йергерт — раньше, чем хотелось Вельге; раньше, чем она сумеет в суете послечумной возни заняться тем, чтоб убедить уехать Гертвига. Мальчишка ступит в замок с ворохом рассказов, что там повидал, и будет задирать нос только больше прежнего. А Бурхард будет обучать его дотошнее, чем обучалось большинство облатов — рыцарь бы не отпускал его даже в сортир, если бы мог. Все что угодно, чтобы позабыть, что где-то посреди безумия чумы исчезли без следа жена и дочери, и всего памяти о них, что слова бабки из прислуги дома по соседству: “А… так сдохли вроде”.

Йерсена же будет учиться. Магии — старательней всего. И часто будет пропадать по тихим и укромным уголкам. Брат Кармунд станет ей добрым учителем — и пусть он, будучи мужчиной, имел непохожий дар, он мог достаточно ей рассказать, чтобы старательная ученица удивляла всякого успехами.

Ей будет в радость. И она не будет оставлять себе ни времени, ни права думать, что, быть может, потеряла больше, чем сумела получить.

Она запомнит эту осень, как время костров и жертв.

Часть III. Глава 1

Часть III

Три таинства Духов

Четырнадцатый год с начала войны на Ильбойском полуострове

Глава 1

На площади шумел народ — не каждый день казнят еретика. Шум было слышно и с другого конца улицы.

Йегана бросила короткий взгляд и отвернулась, поспешив к крыльцу. Особнячок с зеленой крышей замер среди череды таких же, и, как большинство домов столицы, западными окнами смотрел на красоту долины, а восточными — на толчею жилых кварталов.

— Народ волнуется, — заметил Монрайт глухо, идя следом. — Будут бунты под конец зимы.

— Добро, если не раньше.

Дверь, запертая слугами, отрезала шум улицы и стало гулко, сумрачно и тяжело.

В особнячке жила Маргре́да, их невестка, вдова старшего из сыновей. Вдова второго умерла в чуму, и ее сын свалился на Маргреду. Если бы не мальчики, она бы не жила здесь, а давно сыскала кого нового в мужья — не собственными силами, так милостью семьи.

Ее родному сыну было десять, а второму — семь. Никто из них не вспомнил бы отцов, и оттого встречать этих мальчишек было тяжело — они казались издевательством над памятью.

Брат Монрайт из-за этого ужасно не любил таких визитов. Он слишком дорожил даже остатками воспоминаний, чтобы мочь смотреть без горечи на подрастающих детей. Йегана относилась к ним теплее мужа, но гораздо холоднее, чем хотели бы сами мальчишки и их мать. Она и со своими не была воркующей наседкой, а теперь — уже и не сказать, не такова ли попросту ее натура, не отворотила ли ее,