Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

Это стихотворение под названием «Петербург»[424]. В нём обращение к Гумилёву («Я умилён, как Гумилёв, за три минуты до расстрела») и упоминания Блока и художников-передвижников, но самое яркое место – обращение к Цветаевой – любимому поэту и Губанова, и Бродского[425]:

Марина! Ты меня морила,

но я остался жив и цел.

A где твой белый офицер

с морошкой молодой молитвы?

Марина! Слышишь, звёзды спят,

и не поцеловать досадно,

и марту храп до самых пят,

и ты, как храм, до слёз до самых.

Марина! Ты опять не роздана.

Ах, у эпох, как растерях,

поэзия – всегда Морозова

до плахи и монастыря!

Была и другая поездка. Тамара Калугина вспоминала[426]:

«Жаркое лето конца 60-х. Однажды мы с Лёней встретились у кого-то в гостях, рано вышли вместе, и вдруг Лёня предложил – хочешь, махнём в Питер к Бродскому! Как можно было от этого отказаться. Бродский уже тогда был живым классиком, отсидевшим срок за тунеядство. Билетов на вокзале в кассе, конечно, не было, мы дали проводнику пятёрку и ехали всю ночь в тамбуре, прячась от контролёров. Утром были в Питере. Лёня позвонил Бродскому, договорились, что мы придём к нему вечером. Целый день гуляли по городу, вечером – в гости. Помню, что жил Бродский в огромной коммунальной квартире. По коридору ездил и звонил в звоночек мальчик на трёхколесном велосипеде. В комнате, где Бродский жил с семьёй, поперёк стоял огромный старинный шкаф, перегораживающий комнату на две. Открывалась дверца, и надо было войти в этот шкаф, а выйти уже в другой комнате. Вот в этот шкаф мы и вошли. Бродский и Губанов расцеловались. Очень гостеприимный рыжий Бродский накормил нас яичницей, которую принесла милая мама, напоил чаем, и началось волшебство: они оба читали друг другу свои стихи. Оба читали необычно – как будто вещали или молились две харизматичные личности, два гения! Я тогда этого не оценила, только спустя годы поняла, что это было таинство. Потом долго и горячо обсуждали созданное московскими поэтами неформальное объединение СМОГ, смотрели чьи-то картины и рисунки, ругали Евтушенко и Вознесенского, которые из желания публиковаться шли на компромиссы с властью, – эти видные уже деятели культуры встали в очередь за сытным куском; говорили о зачастую сломанных судьбах русской интеллигенции, а потом опять читали, читали, читали… Белой ночью мы, переполненные до краёв стихами, так же в тамбуре ехали домой, в Москву».

Один человек, близко знавший Губанова, но пожелавший остаться неизвестным, рассказывал: «Они поехали пообщаться с питерскими. Рейн был, Кузьминский был, ещё кто-то был. Деньги, естественно, пропили. Тамара кому-то позвонила, и ей удалось уехать. А Лёня пешком шёл. Месяц. Где-то у бабушки огород вспахает – она его приютит и накормит. Пожарным был на водокачке. Так и дошёл домой».

Правда, в этой версии компанию поэту составляла художница Татьяна Габрильянц. Или, может, это ещё одна поездка? Эту колоритную парочку по возвращении в Москву застала Валерия Любимцева[427]:

«Лёня, несмотря на мороз (было 30 ноября), – в куцей курточке со сломанной молнией и в облезлой ушанке, Таня – в лыжном костюме с начёсом, в каких в мои школьные годы ходили на каток, в сапогах, один из которых просил каши, голова была перевязана бинтом, который она всё порывалась содрать, чтобы продемонстрировать рану. По слухам, этой раной она была обязана Лёне, спихнувшему её с железнодорожной платформы».

Что же касается Бродского – надо ведь взглянуть на эти отношения и с его стороны! – то тут всё запутано. Когда Кублановского расспрашивал Андрей Журбин, тот отвечал, что «[Бродский] относился к губановской поэзии с очень большой симпатией»[428]. Когда же вопрошали мы, поэт отвечал: «Постоянного интереса со стороны Бродского к Губанову не было. Он знал его плохо, скорее интересовался его судьбой. Когда мы встретились с Бродским в Париже, это произошло только-только после гибели Губанова. Месяц-полтора. Бродский, скорее, помнил о небольших встречах с Лёней. Он в меру, но остро воспринял трагическую кончину. Но поэзия Губанова, мне кажется, Бродского не интересовала»[429].

Наверное, надо дождаться, когда архив Бродского будет максимально доступен (!) и там поискать следы общения. Пока же картина выглядит ровно так, как мы описали.

Корреспонденции в Сибирь

Будучи в Москве, Губанов хорошенько кутил, а в конце июля – в начале августа в компании Делоне отдыхал в Сухуме.

Юрию Сорокину[430] удалось их там встретить:

«Я случайно столкнулся с ними в саду, они ели чебуреки и пили вино. Было видно, как они изголодались. Губанов был совершенно другой, чем в Москве: мягкий, контактный, общительный. До их автобуса в село, в котором они жили, оставалось два часа, и всё это время Леня читал свои стихи. Это были великолепные стихи. Я слушал их, и становилось тяжело на душе. Ведь этим стихам до типографии было, как до неба, далеко»[431].

Если верить Вишневской, на осень намечался съезд всех левых литературных сил – смогистов (тех, кто остался в Москве), изумистов (почему-то во множественном числе), фрамистов и каких-то мифических кинетистов, звукаистов, ретроспективистов и т. д. – под присмотром Кирсанова, Кручёных и Вознесенского. Но всё это вызывает большие вопросы. Скорее всего это опять её попытка развеселить Батшева.

Про изумизм мы ещё поговорим.

Пока же – про фрамистов. Батшев писал про них[432]:

«“Фрам” – так называлась их литгруппа, возникшая на развалинах разгромленного властями СМОГа. “Вперёд!” – означало это звонкое слово, и они с Андреем <Монастырским> искренне надеялись, что, подобно нансеновскому кораблю, они пройдут к полюсу поэзии. <…> Смогисты считали их мальчишками, пацанами, что обижало. И когда СМОГ исчез с горизонта, они обрадованно закричали о себе. Принципиально не у Маяковского, а у Гоголя. Потом двое штатских спокойно и равнодушно предложили им не читать здесь стихов, и [Федотов] понял: будут неприятности».

Однако точно известно только то, что осенью Губанова вновь ждал «гостеприимный жёлтый дом».

11 октября корреспонденция от Веры Лашковой: «[Губанов] шлёт тебе земной поклон, а живётся ему фигово, швыряет его болезного, да ещё как»[433].

От неё же – 20 декабря: «Лёнька из Кащенко вышел здоровым и сытым, а теперь опять всё пошло прахом, такая бестолковая жизнь. Он думает