Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

Сам Лимонов давал такой автопортрет в стихах[451]:

Такой мальчик красивый беленький

Прямо пончик из кожи ровненький

Как столбик умненький головка просвечивает

Такой мальчик погибнул?

Как девочка и наряжали раньше в девочку

Только потом не стали. сказал:

«что я – девочка!»

Такой мальчишечка

не усмотрели сдобного

не углядели милого хорошего

что глазки читают что за книжищи

У-у книжищи! у старые! у сволочи! загубили мальчика недотронутого с белым чубчиком

Чтоб вам книжищи всем пропасть толстые крокодиловы!

Как удивительно в этом стихотворении, с одной стороны, показывается судьба всякого поэта, сгубленного книгами, а с другой стороны, предсказывается судьба: дальше «мальчик красивый беленький», начитавшись приключенческой литературы, прыгает из окошка и летит далеко-далеко за море на воздушных шариках. Красивый образ, да?

Немного ревновали Лимонова два Владимира – Алейников и Батшев. Первый спустя годы распинался:

«Ну какой он на хрен смогист? Сроду он в СМОГе не был. В Москву приехал, когда все битвы уже закончились, в шестьдесят седьмом году. Мы дружили с ним, да, так, наверное, можно сказать, во всяком случае, приятельствовали и постоянно общались в течение нескольких лет[452]. Что было, то было. Может, Губанов, по пьянке, и пошутил, заявив Лимонову, что принимает его в смогисты? Лёня запросто мог это сделать. Но сам я сроду не слышал, чтобы Лимонов, с его эгоцентризмом, уже в те времена проявлявшимся, с его ревностью ко всем, кто неизмеримо талантливее его <…> считал себя смогистом»[453].

Ревность Алейникова понятна: он один из патриархов СМОГа, один из зачинателей его. А тут без его ведома кто-то влез в «молодые гении».

Батшев, когда вернулся из сибирской ссылки в 1968 году, всё удивлялся и сам с собою вёл беседу:

«…ты вернулся из ссылки, в то, новое, антисмогистское время, тебя они (и Губанов, и Алейников, и Кублановский) встретили в окружении именно штурмовой сволочи[454], всех этих Лёнов и Лимоновых, приехавших из Харькова штурмовать столицу с кучей графоманских писулек. Провинция сильна, и не подчиниться её законам могут только сильные. Эпиграмма [Михаила] Каплана 1968 года метко передает настроение:

В искусстве не было б говна,

не будь Лимонова и Льна,

в искусстве не было б говённого,

не будь там Льна с Лимоновым».

Ревность ревностью, но по гамбургскому счёту Лимонов гениален и эпохален. За что бы он ни брался – за прозу, стихи, публицистику, политику, ерисиаршество – всё выходило более чем удачно. Сегодня мы живём в политической реальности, которую навязал стране как раз-таки Эдуард Вениаминович.

Впрочем, предчувствие большой судьбы окружающие его могли почувствовать и тогда. Ну что, казалось бы, такого – шьёт брюки, покоряет Москву и первых красавиц, пишет постобэриутские стихи? А было, было, было!..

О смогисте № 1 Лимонов знал. И уже заранее противопоставлял себя юному гению. Это даже отложилось в его стихах[455]:

Вдали гулящим Леонидом

Шумела скучная Москва.

А я тогДа сидел, читая,

И прочитавши – созревал…

К Губанову его привезли на просмотр, но поэту было немного не до того. Лимонов вспоминал, как приехал в Кунцево в компании Вагрича Бахчаняна и Маргариты Губиной:

«В аккуратненькой трёхкомнатной квартире родителей сидел абсолютно трезвый (Рита настояла, чтоб мы не покупали “бутылку”), вежливый, губастый и лобастый пацан. Никак не похожий на легендарного Лёню, сбрасывающего из окон телевизоры, кусающего за ногу женщину, Пегги, атташе по культуре американского посольства, беснующегося и непредсказуемого. По просьбе Бахчаняна он показал нам свои рисунки, ответил на вопросы. В ходе беседы он стеснительно признался: “Мама у меня мусор”, и только когда вышла из комнаты Рита Губина, как-то вскользь поинтересовался: “А вы, ребята, выпить не привезли?”, но, получив подтверждение, что нет, не привезли, потерял к теме интерес».

Удивительно, но укушенная пресс-аташе Пегги появляется только в мемуарах Лимонова и нигде больше.

А что до первого знакомства – получилось смазанным. Дальше же всё пошло по накатанной: выпивали, читали стихи, кутили, удивляли окружающих, дрались, мирились и снова дрались.

Игорь Красковец подмечал, что «Губанов дрался не особенно, но задиристый был, не мямля»[456]. И под дурное (или весёлое!) настроение мог вести себя вызывающе и по-дурацки.

Собрались как-то большой компанией, шумели, откушивали водочку и откушивали в большом количестве, выбрались на улицу подышать свежим воздухом, и тут один из компании заприметил во дворе бульдозер. Захотелось прокатиться! Решил выбить голыми руками кабинное окно – порезал сухожилия. Его поспешили отвести в медпункт.

Естественно, кто-то из соседей вызвал милицию. И когда поэты вновь выходили подышать во двор, их забирали. Сначала Губанова и Льва Рыжова, потом Сергея Бордачёва, затем Величанского, Лимонова и Пахомова.

Когда милиционеры зазевались, последняя троица дала дёру. Лимонов и Величанский отправились отсыпаться. А Пахомов продолжил кутить и к утру вновь оказался в руках правоохранительных органов. В итоге присел на три месяца в Бутырку. И сидел бы ещё больше, если б не заступничество Михаила Фадеева, сына покойного Александра Фадеева, советского литературного генсека. А как вышел – хвалился, что сидел в той же камере, что и Маяковский.

В другой раз сидели в Башне-на-болоте у Славы Лёна. Губанов задирал художника Ворошилова. Эдуард Лимонов, видевший не раз подобные сцены, дал себе клятву, мол, если Губаныч будет оскорблять и его, он точно сделает что-то эдакое[457]. Так и случилось:

«Присутствовал тот же Ворошилов и что-то с Губановым ругался. При этом оба употребляли такой изощрённый сленг-жаргон, что я только диву давался[458]. Губанов, не затрудняясь, перешёл вдруг на меня и стал говорить мне гадости. Я сказал ему, чтоб он извинился, а не то пожалеет. Губанов не извинился – тогда я взял бутылку и дал ему по голове. Вреда ему причинять я не хотел, хотел проучить его, дабы слов на ветер не бросал. Что тут сделалось… вопли “мама!”, крики “убивают!”»[459][460]

Владимир Батшев уверенно