Дочь самурая - Эцу Инагаки Сугимото

В посылке с поясом была открытка на счастье от моей доброй Иси. Та ходила за этой открыткой в храм Кисимбодзин, «Демоницы материнского сердца», — путь до него занимает целых два дня, — искренне веря, что клочок бумаги с таинственными символами убережёт меня от всех бед.

Согласно древней легенде, во времена Будды жила-была многодетная мать, такая бедная, что ей нечем было прокормить детей, и она в беспомощном отчаянии наблюдала, как они голодают. Наконец от невыносимой муки её сердце любящей матери превратилось в сердце демоницы. Каждую ночь она бродила по земле и воровала младенцев, чтобы, в соответствии со зловещими обычаями демонов, накормить ими своих детей. Имя её наводило ужас. И тогда премудрый Будда, зная, что, сколько бы у женщины ни было детей, нежнее всего она любит младшего, забрал у неё ребёнка и спрятал под своей мискою для пожертвований. Мать слышала голос ребёнка, но не могла его отыскать и обезумела от горя и тоски.

— Вот видишь, — сказал милосердный Будда, возвращая ей в руки младенца, — у тебя тысяча детей, а у большинства женщин всего десять, и всё равно ты оплакивала утрату одного-единственного ребёнка. Подумай о муках других матерей, пожалей их, как жалеешь саму себя.

Мать благодарно прижала ребёнка к груди, увидела в его ручонках гранат и узнала волшебный плод, неувядающая свежесть которого способна напитать весь мир. Раскаяние и признательность исцелили её сердце, и она поклялась стать любящей покровительницей всех маленьких детей. Вот почему во всех храмах богиню Кисибо изображают в виде женщины с лицом демоницы; она стоит в окружении детей посреди занавесей и украшений из граната.

Воспоминания об этом нахлынули на меня, когда я шила изящные крошечные одёжки и над каждой шептала молитву, чтобы у меня родился мальчик. Я хотела сына не только потому, что каждая японская семья предпочитает передавать своё имя ребёнку родному, а не усыновлённому, но и не без эгоистичной мысли: если я первым рожу мальчика, оба наших семейства — и моё, и Мацуо — будут мною гордиться как матерью сына. Мы с Мацуо отнюдь не считали, что женщина хуже мужчины — мнение, распространённое среди японцев всех сословий, — но закон и обычаи такие, какие есть, и если в семье не было сына, это считалось недостатком, да что там, сущим несчастьем, поэтому, если первым рождался мальчик, новоиспечённых родителей поздравляли куда как охотнее.

Девочкам в японских семьях тоже радовались. Если в доме одни сыновья, а дочки нет — это тоже несчастье, лишь немногим меньшее, чем когда одни дочки и нет сыновей.

Законы нашей семейной системы создавались с оглядкой на традиции, которые основывались на древних верованиях; все они были хорошими и разумными — для своего времени. Но жизнь не стоит на месте, времена сменяют друг друга, порой развитие стопорится; для людей передовых это мучение. Тем не менее, пожалуй, для немногих передовых разумнее и добрее по отношению к озадаченному большинству приспособиться до известной степени к отмирающим верованиям, не противиться им с избыточным ожесточением — разве что это дело принципа, — ведь мы всё же развиваемся, пусть медленно, но развиваемся. Природа не суетится, а японцы во всём учатся у природы.

Матушка была талантливым садоводом: у неё всё цвело, и весной на вьющейся розе, тяжёлым парчовым пологом завесившей c одной стороны нашу веранду, появилась масса бутончиков. Однажды утром я вышла проводить Мацуо, остановилась у роз, гадая, когда они зацветут, и ко мне присоединилась матушка.

— Здесь сотни бутонов, — сказала я. — Скоро наша веранда превратится в прелестное местечко. Сколько же удовольствия мы, японцы, упускаем из-за предрассудков! Мы не замечаем красоту роз оттого, что у них коварные шипы.

— Зато сколько удовольствия дарят вам традиции, — с улыбкой откликнулась матушка. — Как в стихотворении, которому ты научила меня вчера вечером:

Духом светел и чист,

не подвластен ни грязи, ни илу,

лотос в тёмном пруду —

и не диво, что жемчугами

засверкала роса на листьях…[67]

Есть ли у вас другие «учителя» среди цветов?

— Скромная слива, — выпалила я, — что цветёт даже под снегом: это цветок невесты, поскольку он учит стойкости и отваге.

— А сакура? — спросила матушка.

— О, она тоже значит многое, — поспешно ответила я.

Как мне милы цветы

вешних вишен, что уж опадают,

не успев расцвести!

Никого в нашем бренном мире

тот же скорбный конец не минует…[68]

— Браво! — Матушка захлопала в ладоши. — Да у нас с тобой настоящее, пусть и не самое профессиональное, поэтическое состязание. Ты знаешь ещё стихотворения о цветах?

— Да, о вьюнках!

И я процитировала по-японски:

На глазах у меня

окраска вьюнка потемнела —

под прозрачной росой

переходит пурпурный отсвет

в синеватый, густо-лиловый…[69]

— Ах, матушка, мы с вами совсем как в Японии! У нас друзья частенько собираются вместе и пишут стихотворения. Потом встречаются на празднике любования цветущими деревьями (Ханами) и развешивают эти стихотворения на ветвях; или на праздниках созерцания луны (Цукими) садятся при свете луны и сочиняют стихотворения. Есть одно такое местечко, где лунный свет падает на равнину рисовых полей и со склона горы видно серебристое отражение на каждом рисовом поле. Как же это чудесно! А после расходятся по домам, чувствуя покой и умиротворение — и с новыми мыслями.

— Ах! — воскликнула матушка, устремилась к двери и добавила, оглянувшись через плечо: — Наше поэтическое состязание и меня навело на новую мысль! — С этими словами она скрылась в доме.

Оказалось, наш разговор напомнил ей о пакетике семян вьюнка, которые ей прислала подруга, узнав, что у неё поселилась японка.

— Совсем о них позабыла, — пояснила вернувшаяся матушка, сжимая в руках лопатку. — Эти семена собрали с побегов, которые моя подруга вырастила из семян, привезённых из Японии. Подруга уверяет, что цветы чудо как хороши, четыре, а то и пять дюймов шириной. Где же мы их посадим? Нужно выбрать достойное место для прекрасных семян японского происхождения.

— Я как раз знаю такое место! — воскликнула я польщённо, отвела матушку к