Пролог. Документальная повесть - Сергей Яковлевич Гродзенский

– Как понимать слова Ленина о победе социализма в одной стране? Ленина надо понимать в том смысле, что побеждают идеи социализма, а еще не социализм.

Срываясь с докторального тона, он выкрикивал и резко тыкал указательным пальцем в сторону председателя собрания. В задних рядах зашумели, кто-то повскакал со своих мест, кто-то размахивал кулаками. Похоже было, что вот-вот затеется потасовка.

Председатель размахивал колокольчиком, держа его высоко над головой. Не помогло. Тогда, приложив руку к губам и задрав голову, будто трубя в фанфару, он выкрикивал:

– То-ва-ри-щи, не устраивайте здесь буржуазного пар-ла-мен-ту.

Неожиданно из другого конца зала в тон председателю, как бы завершая его речь, раздалось громкое – гав, гав, гав.

Опешившее собрание замолкло, стараясь понять, откуда в университетской аудитории лай, а через несколько мгновений всеобщий хохот ураганом сотрясал стены, потолок, воздух…

– Товарищи комсомольцы, – призывал председатель, быстрее других пришедший в себя, – ставлю на голосование тезисы ЦК партии…

– А наши контртезисы? – резко крикнул кто-то из троцкистского меньшинства.

– Дойдет очередь и до вас, – ответил председатель.

Проголосовали.

Лес рук поднялся за тезисы цека, десятка два – три – против. Но были и те, кто не успел еще разобраться во всем, хотел подумать, оставлять в резерве время для размышлений, – воздержавшиеся.

Завуч довольно грубо оборвал мой затянувшийся монолог:

– Хватит разводить турусы, ты скажи прямо, с кем ты был тогда.

Меня удивила эта неожиданная резкость. Быть может, я действительно говорил много, зря уходил в воспоминания? И ни к чему было заводить разговор. Завучу все давно известно обо мне. На одном собрании я воздержался, а через неделю и позднее всегда голосовал за генеральную линию партии.

– Вот что, Доброделов (впервые за все годы завуч обратился ко мне по фамилии, а не по имени и отчеству), с тобой еще у нас будет разговор.

– Разговор так разговор, – сказал я, стараясь быть спокойным.

Вышел я из кабинета в недоумении. Что могло означать все это?

Вспоминать о пустяках, мне кажется, это смешно.

20 января 1935 года

У меня хорошо проходят занятия. Люблю преподавательскую работу. Трудновато, конечно, говорить о диалектике. Не так-то просто понять конечное и бесконечное, прерывное и непрерывное, единство противоположностей. Но есть много вполне понятных и доступных для всякого тем. Взять хотя бы две линии в философии – материализм и идеализм. История их борьбы интересна, как роман.

Я знаю: ребята любят мои занятия, хотя некоторые и пошучивают, называя истмат законом божиим, болтологией. Говорят – педагогический труд изнурителен, нервен и прочее. Может быть, это и верно для тех, кто занимается с малышами. А у меня моложе семнадцатилетних нет. Я с удовольствием начинаю свои занятия, а к концу дня чувствую себя усталым, но довольным и удовлетворенным.

21 января 1935 года

День смерти Ленина. Я прочел лекцию о ленинском этапе в философии. После занятий состоялось открытое партийное собрание. С докладом выступал завуч. Ничего нового. Только в конце сказал о бдительности и борьбе с троцкистско-зиновьевским охвостьем.

Так и не могу понять, зачем им надобно было убивать Кирова. Все знают, как любили его ленинградцы. В стране и партии велик его авторитет.

А может быть, его убили и не троцкисты, а кто-либо другой?

Страшно признаться в своих сомнениях. Однако же сообщалось в газетах еще 30 декабря о «подпольном ленинградском центре» и расстреле 14-ти человек. Ничего не понимаю…

27 января 1935 года

Завуч говорил со мной сегодня:

– Разговариваю с тобой, Доброделов (последнее время он называл меня только по фамилии), и как завуч, и как секретарь партбюро. Троцкистам не место на идеологическом фронте. Тем более в философии. Подавай заявление об уходе по собственному желанию.

Гром среди ясного неба. Не ожидал я такого поворота.

– Но при чем тут я? Я же не троцкист. Я только воздержался на одном собрании и никогда не голосовал за троцкистов.

– Вы, троцкисты, маскируетесь. С вами нужно быть бдительными.

– Но я не троцкист.

– Не троцкист? А почему воздержался в двадцать седьмом году? Колебался?

– Нет, нет! Я даже и не колебался, а воздержался при голосовании, чтобы немного поразмыслить, прочнее утвердиться в своей вере партии, ее генеральной линии.

Завуч смотрел на меня холодно. Его глаза стали безжизненно стеклянными.

Мне стало понятно: продолжать диалог бесполезно. Заявления об увольнении по собственному желанию я не написал и вышел не попрощавшись.

Завуч всегда действует строго по директиве. Но сегодня он отступил от своей нормы и проявил инициативу. Ему, наверное, хочется показать перед райкомом, что и он борется с троцкистами, а троцкистов у нас в техникуме не нашлось. И решил отыграться на мне.

Меня могут уволить и без моего заявления. Я немного понервничал. Зря. Все обойдется. Напишу в райком. Не сомневаюсь: завуча одернут.

Я должен продолжать работу. Начну готовиться к новой теме – «классы и классовая борьба». Пересмотрел 5–6 учебников по диамату и истмату для вузов и техникумов. Не удовлетворяют они меня – написано сухо, оторвано от жизни. Приведу примеры из нашей действительности. Так будет живее и интереснее.

28 января 1935 года

До начала занятий оставалось не менее пятнадцати минут, и я не спеша направился к учительской. В коридоре мне встретилась группа учеников. Они почтительно расступились, уступая дорогу, и нестройными возгласами приветствовали меня:

– Здравствуйте, Василий Мефодьевич! Василию Мефодьевичу почет!

Мне почудились фамильярные нотки. Нет строгости у меня. А нужна ли она? Ребята ведут себя со мной на равных. В учительской на длинном столе, покрытым зеленым сукном, лежали классные журналы, я начал было отыскивать нужный мне, но взгляд упал на лист бумаги, на котором чертежным шрифтом было написано: «Товарищ Доброделов, вам надлежит явиться в учебную часть», чуть ниже – «немедленно». Что за спешка? Проведу урок, потом уж зайду, подумал я и направился к своей аудитории, но ко мне подбежал подвижной староста класса Веселов и протянул руку к классному журналу, тревожно произнося:

– А ваши занятия временно отменили… не знаю даже почему… Вместо вас будет черчение… скучища, – протянул Веселов, делая ударение на «и». Пришлось пойти к завучу.

В кабинете против обыкновения было тихо и кроме завуча – никого. Он сидел за письменным столом, подпирая кулаками виски, сосредоточенно смотрел в разложенный перед ним скоросшиватель.

Мы оба молчали. Я нарочито громко откашлялся, переминаясь с ноги на ногу. Завуч не менял позы. Я начинал нервничать и охрипшим от волнения голосом сказал:

– Здравствуй, – поняв, что надо переходить на официальный тон, повторил: –