Пролог. Документальная повесть - Сергей Яковлевич Гродзенский

– Всякое может быть. Ну их, к лешему.

Несколько минут помолчали. Я понял, что надо уходить. Когда я открыл дверь, Рыжов, понизив голос, сказал:

– По телефону расскажешь о переговорах с Ратановым.

Возвращался с легким чувством. Намечалась работа, а с ней ожидать ответа из ЦК легче. Жизнь сразу посветлела. Сумрачные коридоры показались мне повеселевшими, а чуждые люди, сновавшие туда и сюда, стали симпатичными.

21 февраля 1935 года

Встал пораньше, чтобы к восьми утра быть на экспериментальной станции. Опоздаешь на несколько минут, начальник уйдет. Жди и лови его потом весь день. С лязгом и звоном промчал меня трамвай по узкой Мясницкой, через просторную Лубянскую площадь, Воздвиженку и шумный Арбат.

Я подошел к пятиэтажному «небоскребу», прошел во двор. Нужной вывески нет. Еще рано и спросить некого. Наконец, появилась старушка с пустым бидоном в руке.

– Вы кого ищете, молодой человек? – участливо обратилась она ко мне.

Я сказал.

– Почитай, третий десяток живу здесь, а никакой такой станции и слыхом не слыхивала. Пройди, голубчик, на задний двор. Там надысь какие-то мужики резиновые колеса укладывали. Спроси-ка их, может, они про ту станцию знают.

Высокий парень подкатывал баллоны к полуразвалившемуся одноэтажному каменному дому. Когда-то здесь была, наверное, барская конюшня.

– Она самая и есть станция, – оглядывая резиновый штабель, сказал парень.

В помещении, притоптывая ногами, обутыми в резиновые боты, возилась с бумагами секретарша возле своего «Ундервуда». Она указала мне на единственную дверь, ведущую в соседнюю комнату. Я постучал. Ответа не последовало. Постучал еще раз.

– Входите, чего там еще.

– Товарищ Ратанов, я к Вам от Рыжова.

Прочел записку. Посмотрел на меня. Еще раз глянул в записку и еще раз на меня.

– Что это вы с университетским, да еще философским образованием и к нам в экономисты? Окладик у нас маленький – 200 рублей хоть и значится, – экономист, а работа простая, канцелярская. Тут любая девчонка с семилеткой справится. Не подойдет вам такая работа.

– Но я согласен, и я сам знаю, что подойдет, а что нет.

– Совестно держать вас на такой должности.

– Вы напрасно беспокоитесь. Пусть будет совестно мне, а не вам. Все, что нужно, сделаю точно и аккуратно.

– Так-то оно так, – пальцами столкнул фуражку с затылка на нос, закрыв глаза. – У нас от каждого по способностям, а вы способны на большее. Гораздо большее.

– И способности пусть не беспокоят вас.

Диалог начал надоедать нам обоим.

– Я поговорю с трестом, а там дадут вам ответ, – заключил Ратанов.

Так я ушел, не договорившись о работе. Не хочет меня принимать. Завтра подожду, а послезавтра позвоню Рыжову. Еще два дня вынужденного безделья.

23 февраля 1935 года

А на кой черт я веду дневник? Кому он нужен? Никому! Кто и когда будет его читать? Никто и никогда! Впрочем, читать его когда-нибудь буду я. Я прочту его и посмеюсь над своими кратковременными мытарствами. Скоро меня восстановят на работе. Все войдет в норму. Я по-прежнему буду с удовольствием вести занятия по философии и не спеша работать над очерками по истории русского материализма. Только бы быстрее прошли бы эти дни безработицы и ожидания.

Я заметил, что растаял круг моих друзей. И тем важнее и нужнее мне отвести душу в беседах с самим собою в этом дневнике.

Сегодня День Красной армии. Это хорошо. Авось у меня тоже все будет хорошо, думал я поутру. Но праздник для меня не получился. Звонил Рыжову. Ответ был коротким. Ратанов не хочет меня брать на работу. Я показался ему подозрительным. Он так и сказал:

– Черт его знает, что у него скрывается за поисками работы, лучше возьму кого попроще, без высших образований, так спокойнее будет.

А я и не подумал, что везде будут смотреть на меня с подозрением. Нужен будет работник, а меня не возьмут.

28 февраля 1935 года

Заканчивается февраль. Прошел месяц моего безделья. Деньги подходят к концу. Из ЦК пока еще ответа нет. Рыжов – человек хороший. Это настоящий сознательный, думающий рабочий, который не успел обюрократиться. Ответственные должности, занимаемые им, как выдвиженцем, не развратили его. Надоедать ему неудобно. А посоветоваться с ним о том, что мне делать и как дальше жить, нужно.

Хотел встретиться с ним как бы случайно. Вчера и позавчера крутился с четырех до шести часов вечера возле резинтреста. Вышагивал по улице, промерз и продрог, а Рыжов, не знаю почему, так и не выходил. Сегодня удалось-таки вроде невзначай столкнуться с ним лицом к лицу.

Разговаривал со мной он сдержанно и холоднее обычного. Не было сухого официального тона, но и дружески-задушевная беседа, как раньше, не получалась. Сказал, что очень торопится куда-то. Возможно, врет, чтобы побыстрее отвязаться от меня, а может, мне только показалось – становлюсь болезненно-мнительным.

– Таких, как ты, – сказал он, – набралось немало. Все проявляют бдительность. Кому же охота быть обвиненным в потере или в отсутствии ее? А что с вами делать, никто не знает, потому что указаний нет. Ни письменных, ни даже устных. Пиши в ЦК лично товарищу Сталину.

– Я уже писал и вдогонку послал еще заявление. А что толку? Ни ответа, ни привета. Ты вот говоришь: «Такие, как ты…» или «Что с вами делать». Не пойму, о ком говоришь и к кому меня причисляешь. Я же советский человек, ни в каких партиях не состоял и в оппозициях не горланил. А что в 27-м с голосованием застопорился на один день, чтобы подумать, так это не в счет. О чем это говорит? Только о том, что я хотел подумать перед голосованием. Ну, может, я тугодум и долго думал – целый день.

– Это теперь никого не касается, сколько думал. Один день колебался, один раз воздержался при голосовании, и этого достаточно, чтобы настороженно отнестись к тебе теперь.

– Достаточно? Для кого? Для чиновника, зарабатывающего на бдительности никому не нужной. Посоветуй, – попросил я, – что мне делать.

– Лучше всего тебе уехать на Крайний Север. А чтоб не решили, что спасаешься из Москвы и ищешь работу, напиши, что педагогика тебя не устраивает, философия не интересна и хочешь, дескать переквалифицироваться в экономисты или в бухгалтера, снабженцы, в кого придется. Сейчас пошла мода на ловлю троцкистов, а троцкистов-то и нет почти. Объявят тебя им – и все тут. Значит с философией и с преподавательством надо расставаться. Ты вперед смотри, – заключил Рыжов.

Мы попрощались. В последнюю секунду холодная рассудительность его