Пролог. Документальная повесть - Сергей Яковлевич Гродзенский

Я продолжал стоять в коридоре. Все надеялся, вот-вот откроется дверь, и Артюхов кликнет меня. Он же знает, что я жду.

К нему вбежала девица, постриженная под мальчика, в зеленой юнгштурмовке3, подпоясанной офицерским ремнем. На груди значок с тремя буквами – КИМ4. Она долго не выходила, а когда я, расхаживая по коридору, поравнялся с дверью, то услышал хохот, рвавшийся наружу сквозь обитую дверь. Весело им. Наверное, ржут над анекдотом, а я тут околачивайся без дела.

Прошло не менее 15 минут. В кабинет к Артюхову уверенным шагом прошел молодой парень в желтом, наверное, жеребячьем, полушубке с увесистым портфелем в руках. Меня не пропустили в верхней одежде, а на его полушубке еще и снег не оттаял. Значит, и для гардеробщиков не все равны. А уж Артюхов и вовсе делит всех по сортам.

Хохотунья выпорхнула и, беззаботно пробежав по коридору, скрылась за дальней дверью. Прошло еще некоторое время. У Грибоедова сказано: «Счастливые часов не наблюдают». Зато для несчастливых часы иногда кажутся вечностью.

Я зря заговорил о несчастливых. У меня вышла небольшая размолвка с начальством. Еще несколько дней, и мои дела наладятся, а я уже о несчастливых заговорил.

В кабинет к Артюхову входили и выходили оттуда. Ясно было, что Артюхов не позовет меня. Я осторожно постучал в дверную дерматиновую обивку и настороженно прислушался: тихо. Тогда я чуть сильнее стукнул по деревянной планке.

– Войдите, – услышал я недовольный голос.

Едва я показался в дверном проеме, все свои бумаги Артюхов быстро засунул в письменный стол. Несколько раз оглядел его из конца в конец. На столе не было ничего, кроме массивного письменного прибора, нескольких карандашей и ручек, воткнутых в щетину.

– Доброделов, – назвался я, – вы не забыли мое дело?

– Как же, как же, помним. Мы бы тебе советовали (он говорил «мы», желая показать, что высказывает мнение нескольких человек, мне незнакомых) оставить преподавательскую работу, а о диамате или еще какой другой общественной науке забыть.

– Но почему? Я окончил философский факультет московского университета, люблю преподавание, и оно идет у меня хорошо. Быть может, об этом говорить и неудобно, но я вынужден. Я великолепно учился, меня оставляли в аспирантуре, от которой я отказался.

– А о бдительности ты забыл? Еще в конце 31-го года товарищ Сталин писал о том, что троцкисты пробираются на идеологический фронт.

– Я не троцкист!

– А в 27-м году колебался?!

– Но это было почти восемь лет назад, да и колебания мои длились не дольше пары дней. Я даже не колебался, мне надо было обо всем подумать, во все вникнуть, все понять.

– Это и есть колебания. Скажи, какой мыслитель нашелся. Подумать ему надо было. Помнишь, Стэн5 проповедовал в «Комсомольской правде» гнилую идейку о том, что все надо подвергать сомнению. Вы, троцкисты…

– Я не троцкист! – буквально закричал я. – Не называйте меня так, не наклеивайте на меня ярлыков.

– Повторяю, ты забыл о бдительности?

– Не превращайте ее в жупел. Бдительным надо быть с врагами, а я не враг.

– А может, и ты притаившийся, и тебя надо еще раскусить.

– Твоя бдительность (я сгоряча перешел на «ты») превращается во всеобщую подозрительность, в недоверие, в доносительство. Вы не верите мне. Но почему? Не потому ли, что я сын рабочего и кухарки, умерших в голодные годы, когда мне было 13 лет? Не потому ли, что я воспитывался в советском детском доме? Моими первыми учителями были старые большевики-подпольщики, приходившие к нам в детский дом для бесед. Вы великолепно знаете, что я не притаившийся и не враг, а советский человек, коммунист, но вы превратились в чиновников и как всякие чиновники выслуживаетесь перед начальством.

Я хотел сказать еще многое, но Артюхов вскочил, застучал по спинке стула и даже, кажется, начал притоптывать.

– Ты говори, да не заговаривайся! – закричал он. – Мы призовем тебя к порядку, ты ответишь за свои слова.

Я постарался взять себя в руки и, насколько хватало сил, спокойно возразил:

– Я буду жаловаться в цека. Вам будет нагоняй, не сомневайтесь. И меня восстановят на работе.

После этого я резко повернулся и направился к выходу.

– Жалуйся хоть самому товарищу Сталину, – услышал я вдогонку.

Сейчас, когда вспоминаю все это, мне, конечно, неприятно. Но не сомневаюсь, что правда возьмет верх. Однако придется подождать ответа ЦК. Недели две, а быть может, и месяц пройдет в ожидании.

Успел сегодня еще написать заявление в ЦК ВКП(б) лично на имя товарища Сталина. Не будет он заниматься моими делами. Я понимаю это. Но моими горестями и несправедливостями, обрушившимися на меня, поинтересуется какой-нибудь доверенный Иосифа Виссарионовича, действующий по его поручению и от его имени. И этого достаточно.

Вечером ко мне пришла Женя. Она попыталась было меня успокоить. Но я и без нее знаю: справедливость восторжествует, и все будет хорошо.

8 февраля 1935 года

Который день хожу без дела. Как это трудно. Заходить в техникум хочется, да и неловко как-то. Если покажешься там, подумают: цепляется за свое место, беспомощен и обижен. Нет, уж лучше пережду неделю-другую. А когда придет ответ из цека и меня восстановят на преподавании, и завуч с Артюховым получат нагоняи, я как ни в чем не бывало пройду прямо в аудиторию и продолжу свои занятия, словно ничего не произошло. Скорей бы уж наступил этот день. А пока нечего понапрасну терять время. Сегодня начал готовиться к новым темам по диамату, а главное – принялся за изучение литературы и источников по истории русской материалистической философии.

Надо больше работать – время пройдет быстрее, меньше будешь раздумывать о своих переходящих неприятностях, а там, глядишь, и цековский ответ придет.

12 февраля 1935 года

Ответа из ЦК все нет. И чудак же я, чего захотел – прошла только неделя, а мне подавай ответ. Дело мое простое и ясное, но нужно кому-то проверить мою жалобу, быть может, вызвать администрацию техникума, инструктора Артюхова. К тому же горячку никто пороть не будет. Велика ли беда, если такой человечек, как я, полмесяца ходит без работы. Да и я могу подождать, правда, скоро мои денежные запасы исчерпаются.

Я и так поджимаюсь теперь изо всех сил, а Жене ничего не говорю об этом. Она и не подозревает, как туго мне приходится.

15 февраля 1935 года

Удивительно! Ни о чем не могу думать, кроме своего сугубо личного и неудачливого дела. Совестно признаться самому себе в этом. Не работаю всего