Я – мы – они. Поэзия как антропология сообщества - Михаил Бениаминович Ямпольский

телу оставаться праздным, но без устали упражняет его и так или иначе заставляет расшевелиться, сообразно природе поддерживает равновесие между внутренними и внешними движениями и посредством умеренных толчков принуждает беспорядочно блуждающие по телу состояния и частицы стройно располагаться в зависимости от взаимного сродства, как мы об этом говорили раньше применительно ко Вселенной…[487]

Речь идет о ритмической вибрации, которая производит формы, по существу, так же, как это делают и пластины Хладни. В Греции rhythmoi понимались как моменты остановки движения, через которые все движение может быть восстановлено зрителем. Джером Джордан Поллитт сравнивает их с положениями маятника, который в диагональной позиции позволяет представить все предстоящие движения, а в вертикальной – делает само движение проблематичным[488]. Rhythmos – это движение, переведенное в форму, но одновременно это и ритмическая вибрация.

Место, как и зияние, производит формы и значения. Речь тут идет, действительно, о топическом искусстве. Текст и смысл возникают из зияния места, эквивалентного основанию земли, могиле, в которую проваливаются формы и тела и в хаосе которой все исчезает, чтобы родиться вновь. Комментируя цитированный мной фрагмент джойсовского «Улисса», Жак Деррида писал об «эффекте граммофона», без которого многие высказывания утратили бы смысл. Эффект граммофона – это сохранение в памяти и механическое повторение сказанного. «Машина воспроизводит живого и удваивает его с помощью автомата», – пишет Деррида[489]. Механическое удвоение придает смысл первичному хаосу слов и одновременно по-своему убивает живых. Эффект граммофона прямо связан со смертью. При этом автоматическое повторение ритмически упорядочивает странные «первичные» слова-звуки: «Кррааххек! Здраздрраздраст страшнорад крххек страшнорадсновавстре здраздрас стррашкррпуффс…» («Kraahraark! Hellohellohello amawfullyglad kraark awfullygladaseeragain hellohello amarawf kopthsth»)[490]. Именно подземный патефон переводит хаотическую вибрацию места в наделенную смыслом словесную стихию. И у Степановой этот переход от нерегулярного хаотического к поэзии, на мой взгляд, принципиален. Речь идет именно о поэзии генезиса, топического возникновения.

12. Бездомная поэзия

Но как только звук разворачивается, он утрачивает связь с топосом. В статье о Зебальде Степанова писала об «облаке, неназываемом и непроницаемом, нависающем над повествованием, следующим за ним на всех путях, как за евреями по пустыне»[491]. Звуки производятся вещами и людьми, они имеют источник, но не имеют локализации[492], так как звук – это вибрация всего воздуха. Поэтому поэтика звучания существует между топосом и нелокализуемым пространством.

Топическая поэзия Степановой оперирует неопределенными звуковыми объемами:

Постепенно темнеет. Тени перестают.

Все похожее на уют,

окончательно

ускользает.

Те и эти деревья волнуются и поют.

Все безмолвное – замерзает.

То ли свет, то ли нет. Кто-то слушает или спит.

Только издали

так тихонечко

что-то движется

и

скрипит,

светит тоненьким, словно шип,

как ведет по стеклу мизинцем.

Норма Длин издает единый короткий всхлип,

словно в детстве перед зверинцем…[493]

Здесь пение деревьев (типичный степановский мотив, сходный с Рильке), шип, скрип, всхлип, дребезжание стекла создают акустическое пространство, не имеющее ясных визуальных очертаний. В той же поэме Степанова пишет:

На шоссе никого. Над шоссе никого.

Тихо слышно, как небо клонится,

и над ним беспредельное ого-го,

как далекая чья-то конница[494].

Здесь нет ни одного чисто визуального образа – «беспредельное ого-го». Пространство, описываемое Степановой, – по своей природе акустическое.

В этом переходе от топоса к пространственной неопределенности совмещены два момента. Один может быть назван переходом от topos к apeiron[495], от точки интенсивности, какой является место, к неограниченности неба, которое охватывает собой землю. Небо (ouranos) – это пространство, вбирающее в себя место, которое в нем открывается миру[496]. Но небо еще не является пространством в прямом смысле слова, оно не несет в себе репрезентации. Оно «безвидно». Этот переход от места к апейрону заключает в себе важнейший для Степановой момент размывания лирического «я», которое расслаивается в множественность неопределенных и нелокализируемых голосов – в некое «они», лишенное идентичности. Речь тут буквально идет о трансформации места в безвидную неограниченность, голоса, привязанного к истоку, в голос, витающий в неопределенности:

…из тьмы кромешной внешной

стали слышаться голоса,

и один – особенно нежный.

…И в ставни, и в ставни постукивать стали.

и ложечки в кружке позвякивать стали.

И в комнате люди дышать перестали,

как будто оттуда прогнуло стекло…

И так оно до рассвета.

Кричат, а выходишь – нету[497].

Незадолго до смерти Итало Кальвино написал рассказ «Король слушает» («Un re in ascolto»), который в русском переводе неудачно называется «Король слухач». Там описывался король, параноидально боящийся заговора и проводящий ночи напролет, слушая шумы, которые наполняют его дворец, в поисках угрозы своей жизни. Это слушание полностью отделено от содержания, семантики звука и целиком направлено на поиск источника и его локализации, которая неслучайно может оказаться и под землей:

Иногда из ближнего угла доносится гулкий стук, будто где-то далеко колотят в дверь. Долбят в стенку – с той стороны? Не похоже. Скорее, звук идет от углового стояка. Или от несущей колонны – она полая внутри. Или нет: он передается по трубам. Трубы идут по всему зданию – от подвала до чердака. Тот же дымоход – он начинается в котельной. Через дымоход по всему дворцу разнесется любой звук. Стучат по трубе. Пока не ясно, на каком этаже, но либо снизу, либо сверху. Что-то стучит или кто-то? Кто-то ритмично колотит кулаком по трубе. Удары тихие-тихие, откуда-то издалека, из глубины… Да, стучат снизу. Из-под земли. Это сигналы?[498]

Кальвино описывает, как такой тип слушания заключает слушателя в ловушку, из которой невозможно выбраться. Опасность таится в самой мании нахождения истока – arche, топоса. И вот однажды ночью король слышит в непроницаемой тьме за окном женское пение, источник которого не может быть локализован. И этот голос освобождает закабаленного шумами короля от вечного поиска угрозы:

Но стоит какой-то женщине в этой непроглядной тьме, за каким-то потухшим окном забыться в песне, как в твоей душе просыпаются мысли о жизни, и ты наконец находишь то, к чему хочется прильнуть. Это песня? Ты ее слышал уже тысячу раз. Тогда женщина? Ты