Путь к причалу (сборник) - Виктор Викторович Конецкий

Шаталов намеренно помедлил и наконец сказал невозмутимым тоном:

– Они в шлюпке, а не у тебя в карманах. Они лежат в корме, позади заспинной доски, под флагом, твои папиросы.

Девушка заглянула Мане в глаза и сказала:

– Вы очень хорошо лазаете по этим веревкам, прямо как обезьяна!

– Он еще не то умеет, – буркнул Шаталов, наблюдая, как Манька, обжигая ладони, рушится обратно в шлюпку.

Спустя неделю Маня невзначай сказал:

– Знаешь, Димка, я все не могу забыть… ну, ту – на Фонтанке. Мне, по правде говоря, хотелось бы ее еще разок увидеть…

– Сегодня же ты должен что-нибудь набедокурить. Ну, пихни под ребро соседа в строю после команды «смирно», – посоветовал ему тогда Шаталов. – И вообще получай как можно больше нарядов вне очереди. И старайся заступать дневалить возле шлюпок. Она живет там где-то рядом. И, поверь моему опыту, все будет в порядке.

– Ты думаешь? – спросил Маня задумчиво. Он все всегда понимал буквально и на вечерней поверке, когда комроты зачитывал приказ, взял и ни с того ни с сего пихнул под ребро стоящего сзади курсанта. И не отходя от кассы заработал пять нарядов вне очереди.

Интеграл сказал ему по этому поводу:

– Маня, ты уважать себя заставил и лучше выдумать не мог.

А флегматичный Пашка добавил:

– Но твой пример – другим наука…

После каждого дневальства Маня честно рассказывал новости. Как однажды увидел ее в окне четвертого этажа, как пронюхал номер квартиры… И наконец Ольга сама подошла к Фонтанке, поставила стройную ногу на перекладину перил и, покачивая туфелькой над похолодевшим Маней, сказала:

– Вы не мальчик, а я не девочка. Правда?

– Так точно, – сказал Маня.

– Вы очень добрый, неловкий и вообще хороший человек, да?

– Да, – смиренно согласился Маня.

– Ну, вот… Я так и знала. Вылезайте сюда наверх и поговорим.

Он, конечно, вылез, хотя дневальным у шлюпок вылезать наверх запрещалось.

– Я люблю, – сказала она спокойно. – И я счастлива… И не смотрите больше на мои окна так подолгу, иначе кто-нибудь украдет все ваши лодки, а вас засадят в кутузку.

– Хорошо, я не буду больше смотреть, – ответил Маня. – Я ни на что и не рассчитывал. Я, по правде говоря, только хотел бы иногда быть вам полезным… Вот только и всего…

– Спасибо. Я это запомню, – сказала Ольга.

Так они познакомились. И скоро отношения их стали сложными и для Мани болезненными, но в то время он, Шаталов, был слишком молод и глуп и слишком любил острить по всякому поводу и без повода, чтобы понять это. Теперь он острит меньше. Он стал серьезнее и грустнее. Он, между прочим, понял, что отношения с женщиной требуют очень большого душевного напряжения. Женщины любят усложнять и запутывать жизнь, умеют будить в людях жалость к себе, а потом пользуются этим…

Закончив бритье, Шаталов попудрил ободранный кадык, оделся и поехал к Ольге, хотя от промозглой сырости на улице его прохватывала дрожь.

Знакомый облупившийся дом на Фонтанке. Четвертый этаж. Шаталов дал три длинных звонка. Это по азбуке Морзе – буква «О». Когда-то Ольга знала морзянку и мечтала о кораблях.

Открыла она:

– Разве можно так трезвонить в коммунальных квартирах? Ты все остаешься прежним…

– Я сперва хотел выбить «СОС», но шесть точек и три тире действительно многовато. – Он несколько потерялся. Когда люди долго не видятся, они отвыкают друг от друга. И как-то странно говорить «ты» тридцатилетней красивой женщине, которая разглядывает тебя насмешливыми глазами.

– Дима, это глупо, но я волновалась, ожидая тебя… А где погоны? Демобилизовался… Сейчас многие демобилизуются. Ну, проходи в комнату.

Он вошел. В комнате с высоким потолком, со старинной неуклюжей мебелью ничего не изменилось. И на книжном шкафу все так же сидел бронзовый Будда.

Осмотревшись, Шаталов сунул кулаки в карманы и сказал, сразу переходя к делу:

– Манька лежит в дрейфе. Надо запросить, что с ним случилось.

– Плохо, что мы находим друг друга только тогда, когда дела наши швах, – оказала Ольга. – Садись, человек дальних плаваний, рассказывай подробнее…

Он вытащил телеграмму, положил на стол:

– Это все, что я знаю. Я четыре года его не видел.

Она не сразу взяла бланк.

– Отчего так хрипишь? Простыл? Железный вы народ, моряки… Да, пахнет от тебя… как это говорят романисты?.. «йодистым запахом водорослей»… – она насмешничала привычно, без напряжения. Но Шаталову показалось, что ей совсем не хочется сейчас шутить и насмешничать.

– От долгих разлук люди вообще чужеют, но в чем-то начинают относиться друг к другу проще и лучше, – ты не согласен? – спросила она, закуривая сигарету.

Он не согласился, и она наконец взяла телеграмму. Потом забралась на стул с ногами, обтянула на коленях юбку и рассмеялась, как только развернула бланк.

– Эти «тэчэка» и «зэпэтэ»! Весь Маня здесь!

– Да, – сказал Шаталов.

Он начинал почему-то злиться. Он давно не видел женщин, и Ольга сейчас волновала его. И ее губы, и обтянутые юбкой ноги, и красные бусы, которые скользнули за воротничок белой кофточки… Ему вдруг стало совестно такой своей тонкой наблюдательности перед Манькой и вообще. Зачем он сюда поехал? Что она может объяснить и чем помочь?

– Маня влюбился, – все улыбаясь, сказала Ольга и щелчком перекинула Шаталову телеграмму. – Уверяю тебя. Я рада. Ему давно пора выкинуть из головы такую дрянную женщину, как я.

– Успокойся, он тебя давным-давно выкинул, – сказал Шаталов и добавил, подумав: – Я не подозревал, что с возрастом ты станешь самокритичнее…

Ольга прошлась по комнате, заговорила устало, без улыбки.

– Ты еще многого не знаешь. Боже, как медленно вы взрослеете! Плаваете по морям, тонете, воюете, командуете пароходами – и все мальчишки. А спроси вас, что такое жизнь – понятия не имеете. И у вас насморк, и вам надо поставить горчичники… И руки у тебя грязные. Иди в кухню, помой их. Тогда дам выпить.

Шаталов невольно протянул руки ближе к свету и, повертев кистями, сказал:

– Чистые совсем. Все ты врешь.

– А ногти?

– Ногти! Тебе бы вот повытаскивать сети с селедкой из океана! «Мальчишки»! Это и не грязь вовсе!

– Ты… рыбак? Ловишь рыбу?

Ему вдруг захотелось что-нибудь соврать про себя, выдумать что-нибудь красивое и удачливое, но на это не было времени.

– Рыбак? Нет, что ты! Я плаваю в тропиках. Как у Грина и Паустовского… Пальмы, солнце и женщины, смуглые, как ананасы, бегают вокруг по волнам, – он невесело хихикнул и все-таки пошел в кухню.

Слова Ольги про мальчишек и их незнание жизни звучали как-то судорожно. Ей надо было дать время успокоиться. И он намеренно долго мыл руки и думал о том, почему в комнате не видно следов мужчины, ведь Ольга замужем. Она любила этого своего будущего мужа еще со студенческих времен. А он, кажется, не