Путь к причалу (сборник) - Виктор Викторович Конецкий

– Да. Мне это нетрудно… Маяков я в своей жизни не зажег, но с якорей научился сниматься легко и быстро.

Она помолчала и вдруг засмеялась, подошла к нему, положила руки на плечи:

– Это глупо – то, что ты решил лететь, но в чем-то хорошо для тебя самого. А еще… еще мне тебя жаль, Димка. Не потому, что летишь, нет. Просто так… – Она нагнулась и поцеловала его в щеку.

– Как только раздобуду валюту, махну в столицу, – хрипловато сказал он и встал со стула. – Прямых билетов нет на Хабаровск. И не будет до четверга. А про жалость не смей больше говорить – за волосы оттаскаю…

– Мальчишка! – сказала она. – Обыкновенный мальчишка. Сиди и жди меня. Мне надо сейчас уехать, а ты меня жди до любого часа. Будешь ждать?

– Буду, – послушно сказал он.

Она быстро собралась и ушла, а Шаталов подсел к окошку и стал глядеть вниз на отблески фонарей в черных полыньях Фонтанки, на отвалы грязного снега вдоль набережных. Знакомые сфинксы лежали теперь по углам нового, широкого моста. Через мост шли трамваи и показывали Шаталову длинные, гибкие спины, и роняли в ночь синие вспышки. От шума трамваев и грузовиков стекла в окнах подрагивали.

Раньше, когда моста здесь не было, возле дома Ольги стояла тишина. Пахло старым Петербургом и морем. И об этом всегда думалось на ночной вахте у шлюпок.

Шаталов вспомнил первый приход к Ольге. Манька один идти боялся и пригласил с собой его и Интеграла. Они отправились – чистенькие, надраенные до ослепительного блеска курсантики.

Пришли, постояли возле закрытых дверей и ушли – Ольги не оказалось дома, хотя время назначила сама.

На улице Интеграл сказал, как всегда, чужими стихами и очень многозначительно:

– Умолкнул бес. Мария в тишине коварному внимала сатане!

Вероятно, он и сам не знал, почему вдруг ляпнул такое двустишие, но Маня весь передернулся и закосил глазами. Шаталов первый раз увидел своего добродушного друга в бешенстве. Интеграл оказался на волосок от той сковородки, которая ожидает его в аду. Шаталов прыгнул тогда на Маню, обхватил за шею и повис, поджав ноги. Только поэтому Манин кулак не дошел до цели.

Минут через пять Маня пришел в себя и смог наконец говорить.

– Прости, Вова, пожалуйста… – сказал Маня. – Я понимаю, что ты не хотел ничего плохого про нее… Но не надо больше шутить.

…Как Манька мечтал ходить в отпуске целый месяц подряд вот по этой мокрой набережной Фонтанки, под этими окнами! И каждый отпуск уезжал то в Среднюю Азию, то в Сибирь. Он искал братишку.

Отец Мани умер еще до войны в тюрьме, куда угодил за кражу. Мать погибла при бомбежке, когда они бежали из горящего Смоленска. Она завещала Мане разыскать младшего брата Федьку. Федька пропал в сумятице эвакуации. И Маня много-много лет искал его. Маня неколебимо верил в то, что Федька жив. И нужно было во что бы то ни стало выполнить последнюю волю матери. И он нашел. Где-то в Караганде, в детдоме. И привез Федьку в Ленинград, в Суворовское училище.

– Вот видите, – с гордостью сказал Маня, представляя Ольге и Шаталову веснушчатого робкого паренька, и ласково постукал по его стриженой голове кулаком. – Вот видите, я и сколотил себе семью. Теперь мне не надо никуда ездить.

– Очень рада за тебя, – рассеянно сказала Ольга.

Они заканчивали тогда третий курс, а она – университет по географическому факультету. Ее дела были совсем плохи. Человек, которого она любила, уехал и ее бросил. Она похудела, повзрослела и начала курить. И теперь стреляла папиросы уже для себя, потому что у студентов всегда нет денег и нет табаку. А она еще осталась без стипендии, но все равно ни черта не делала. Не могла она тогда заниматься, часто плакала. А когда к ней приходил Маня, смеялась над ним. Смеялась бездумно, но зло. Ей надо было на ком-то вымещать свое горе, что ли. А Маня так терпеливо все сносил и все прощал! И это еще больше раздражало Ольгу. Каждое увольнение Маня сопровождал ее в филармонию. Это Манька, который непробудно засыпал от любой музыки, кроме джаза!

Да и джаз должен был греметь на всю железку. Но Мане было необходимо видеть Ольгу хотя бы раз в неделю. Для этого он был готов на все.

Но вот как-то перед самым отъездом на практику, когда каждый час увольнения особенно дорог, Маня вдруг возвратился из города раньше срока.

Шаталов изучал денежный фетишизм, греясь на весеннем солнышке во дворе училища, – готовился к сдаче политэкономии. Рядом – вдоль забора – расхаживал часовой, тоскливо глядел на воскресную улицу и напевал песенку:

Сегодня воскресенье,

Будет увольненье,

Мама будет целый день с тобой…

Изредка он останавливался и бросал кирпичи в крысу. Она все хотела пролезть под дверь овощного склада.

И вдруг в эту скучную жизнь вернулся из города Маня. Он медленно подошел к Шаталову, сел рядом и отцепил от пояса палаш.

– Почему ты разоружаешься, дружище? – спросил Шаталов, разглядывая его грустную физиономию.

Маня засопел и вытащил палаш из ножен.

– Сегодня произошло событие чрезвычайной важности, – сказал он и проткнул палашом консервную банку. – Оля предложила мне выйти за нее замуж. То есть, по правде говоря, жениться. Она все назвала своими именами, – ровным, но безжизненным голосом продолжал Маня. – Ей все одно – я или колонна Фондовой биржи. Ей надо так отомстить. И точка. Я этого не понимаю, но…

– Н-н-да, – сказал Шаталов, закрывая конспект с денежным фетишизмом.

Маня ухватил Шаталова за ногу повыше ботинка и подтянул вплотную к себе.

– Зачем ты это делаешь? – машинально спросил Шаталов.

– Мне плохо сейчас. И Оле плохо. И я хочу чувствовать тебя поближе, потому что ты – мой друг.

Шаталов молчал. Он не знал, что тут надо советовать и говорить.

Часовой все ходил и пел свою идиотскую песенку.

Приплелся Интеграл, сдернул с Маниного палаша консервную банку, шмякнул ее об забор, пробормотал:

– Буря жиреет на якоре, ребятишки.

Он совсем рехнулся от экзаменационной долбежки. Он еще постоял немножко и, укоризненно покачивая длинной головой, спросил:

– Чем пахнет ваш горизонт, старики?

Сам себе ответил:

– Дурно пахнет.

Маня дождался, пока Интеграл ушел. Потом сказал:

– Дима, я знаю, тебе трудно советовать мне. Есть положения, когда мужчина должен все решать сам. И я решил. Она, я думаю, поступает неправильно, слабо и некрасиво. Я решил отказаться. И прошу тебя только об одном: сходи сейчас к ней и скажи об этом. Она ждет. Я не могу сам. Я боюсь согласиться.

– Меня не уволят, списки давно поданы, а комроты уехал домой.

– Все это не