Замок Кристо - Арно Штробель

Голос не был искажён — звонивший даже не пытался его менять. В этом не было нужды: никто из присутствующих его не знал. Варотто лихорадочно показал одному из своих людей включить запись.

— Надеюсь, синьор Маттиас и синьор Варотто тоже слушают?

Короткий хриплый смешок.

— У меня есть подсказка относительно того, кого вы так болезненно потеряли.

Алисия прижала руку ко рту и тихо застонала, но звонивший имел в виду не Папу — продолжил:

— Вы уже сегодня заглядывали в Колизей? Стоит это сделать. Очень интересно. Только поторопитесь. Мёртвый Иисус не лучшим образом влияет на имидж Рима.

Снова хриплый смешок.

— Если вы умные, то у вас впереди ещё одна поездка. Но до полудня осталось уже недолго.

Варотто вырвал трубку из рук полицейского.

— Послушайте, дайте нам…

Щелчок. Тишина. Звонивший повесил трубку.

— Черт!

Варотто швырнул трубку на стол.

— Девятая, — констатировал Маттиас и сам удивился, что голос звучит ещё довольно твёрдо. — Иисус в третий раз падает под крестом.

Барбери вскочил.

— Если эти свиньи опять предупредили прессу… Даже думать не хочу! Чего ты ждёшь, Варотто? — рявкнул он на комиссарио. Затем повернулся к остальным: — Пять оперативных машин — немедленно к Колизею! Двое остаются здесь и запрашивают подкрепление у соседних участков. Кто прибудет первым — сразу оцепить территорию.

У входа уже ждал молодой агент в служебной машине с заведённым двигателем, но Варотто пробежал мимо — к своему BMW. Маттиас едва успел захлопнуть пассажирскую дверь, как комиссарио включил мигалку и рванул с визгом шин.

— Чёрт! Эти психи уже по-настоящему меня бесят! И наша красивая теория с сыном Гатто становится всё менее логичной.

Маттиас покосился на него.

— Почему?

— Ну, если младший Гатто умер двадцать четвёртого октября, какой смысл убивать всех остальных уже двадцатого?

Выражение лица Маттиаса мгновенно изменилось, но комиссарио этого не заметил — он как раз начал рискованный обгон.

Садясь в машину, Маттиас положил фотографию странной картины себе на бедро. Теперь он уставился на неё. В голове снова прокручивались слова Варотто: «Если младший Гатто умер двадцать четвёртого октября…»

А сегодня только двадцатое. 20.10. A. Longa, 20 / 10 / 12 / 00…

Пульс резко ускорился. Наконец прорвало плотину, которая до этого момента блокировала осознание. Маттиас отчётливо ощущал биение сердца в сонной артерии. В тот миг, когда он понял значение цифр, вся подпись — которая на самом деле подписью не была — раскрылась полностью.

Невероятно. Как я мог этого сразу не увидеть.

— Даниэле, — выдохнул он, — я понял! Господи, как я мог это пропустить!

Несмотря на сумасшедшую скорость и лавирование между машинами, Варотто бросил на него вопросительный взгляд.

— Что? Что ты пропустил?

Маттиас помахал фотографией.

— Подпись. Эти цифры.

— И что с ними?

Варотто снова уставился на дорогу.

— 20 / 10 — это дата! И именно сегодняшняя. А 12 / 00 — время. Понимаешь?

Теперь Варотто всё-таки повернулся к нему.

— Что значит «дата»? Какая дата?

Маттиас снова поднял фотографию.

— Дата распятия, которое здесь изображено, Даниэле. Распятия предполагаемого Сына Божьего. И…

Он осёкся.

— И что? Чёрт, говори уже!

Варотто ударил ладонью по рулю.

— И, возможно, дата распятия Папы. Так, как это показано на картине.

Снова боковой взгляд комиссарио — на этот раз настолько долгий, что он едва не врезался в такси впереди. Обогнав его, Варотто глянул на дисплей.

— Сегодня в двенадцать, — пробормотал он. — Финал. И Папа. Сейчас без одиннадцати одиннадцать. Значит, через семьдесят минут. Мы…

— Это ещё не всё, — перебил Маттиас таким взволнованным голосом, что Варотто мгновенно умолк. — Идея Алисии, что Папа мог уединиться в Кастель-Гандольфо, в итоге навела меня на мысль. Хотя и очень поздно.

Маттиас заговорил быстро — слова налезали друг на друга.

— То, что мы приняли за имя художника, — не имя человека. Это было в словах звонившего — помнишь? «Если вы умные, то у вас впереди ещё одна поездка. Но до полудня осталось недолго.» Понимаешь, Даниэле? Если мы достаточно умны, чтобы разгадать намёк, нас ждёт поездка в Кастель-Гандольфо. И нам велено торопиться, потому что до полудня осталось мало времени.

Гатто с помощью этой картины указал не только дату и время, но и место. Нам нужно немедленно в Кастель-Гандольфо. Со всеми полицейскими, каких удастся собрать. Через час с небольшим там должен произойти массовый расстрел. И одной из жертв станет Папа.

Дыхание Маттиаса стало таким частым, словно он только что пробежал стометровку. Адреналин гнал кровь по всему телу — волна за волной.

— Надо немедленно сообщить в Ватикан. Вся Швейцарская гвардия должна выдвинуться в Кастель-Гандольфо. У нас мало времени. Там нужен каждый человек.

Теперь и мысли Варотто понеслись вскачь.

— До Кастель-Гандольфо около тридцати километров. Даже если всё будет идеально — минимум сорок пять минут. То есть, если ты прав, у нас остаётся пятнадцать-двадцать минут на поиски. Проклятье!

Он выхватил мобильный из кармана куртки и нажал повтор вызова. Через секунды ответил шеф. Его взвинченный голос не предвещал ничего хорошего.

— Вы уже в Колизее? Там полный кошмар! Две минуты назад — ещё звонок. Следующая жертва на севере, возле Пьяццале Фламинио. Десятая станция. Иисуса лишают одежд. Я уже не знаю, откуда брать людей. Можешь…

— Дайте мне наконец сказать, чёрт возьми! — заорал Варотто в трубку.

Барбери мгновенно умолк. Варотто телеграфным стилем изложил открытие Маттиаса. В ответ Барбери издал совершенно нетипичное для него «Черт возьми!».

— Два последних места преступлений теперь уже не так важны, — продолжил Варотто умоляющим тоном. — Нам нужны все люди в Кастель-Гандольфо. Включая спецназ карабинеров. И вся Швейцарская гвардия. Если эти святоши станут упираться — скажите им прямо: жизнь Папы висит на волоске и каждая минута на счету.

Барбери помедлил всего несколько секунд.

— Хорошо, — сказал он и повесил трубку.

Варотто небрежно бросил телефон на центральную консоль и вдавил педаль газа в пол. Правая рука Маттиаса молниеносно вцепилась в поручень над дверью.

Барбери пришлось проявить немалую настойчивость, чтобы пробиться к кардиналу-государственному секретарю. Только после того, как он заверил монсеньора на другом конце провода, что тому до конца жизни придётся нести бремя вины за смерть Папы, если он и дальше будет препятствовать его спасению своим упрямством, — тот сдался и