Замок Кристо - Арно Штробель

Он прошёл несколько метров до крайних колонн колоннады Бернини и прислонился спиной к первой из них. Камень был холодным даже сквозь куртку. Мысли о Папе захлестнули волной тревоги — тяжёлой, удушающей.

Дело не только в том, что за последние дни личных бесед я полюбил и стал глубоко уважать этого пожилого человека. Именно он своим прощением избавил меня от пожизненного заключения. Его нужно спасти.

Решительно оттолкнувшись от колонны, Маттиас направился к входу в Апостольский дворец.

Двое швейцарских гвардейцев смотрели на него неподвижными лицами. В отличие от обычных дней в руках у них были не золочёные алебарды, а автоматы. Когда Маттиас поднялся по ступеням к Порта Бронзо, они преградили ему путь. Напряжение в их позах ощущалось физически. Один поднял руку.

— Стойте. Куда вы идёте?

— Меня зовут Маттиас. У меня есть пропуск от Его Высокопреосвященства кардинала Фойгта.

Он достал бумагу из бумажника и протянул гвардейцу, но тот даже не сделал попытки её рассмотреть.

— Сожалею, но сейчас такие пропуска недействительны.

— Мне крайне необходимо поговорить с кардиналом-государственным секретарём. Это действительно важно.

Гвардейцы смотрели на него с прежними каменными лицами.

— Сожалею, — включился второй, — но у нас приказ никого не пропускать.

— Я здесь по поручению римской полиции.

Последний козырь. Но и он не произвёл впечатления.

— Пожалуйста, уходите.

Тон стал заметно жёстче. Ствол автомата чуть сместился в сторону Маттиаса, подкрепляя требование. Они ему нисколько не верили.

Маттиас понял, что дальше не пройти, и повернулся. Шагая обратно к ожидавшей полицейской машине, он злился на себя.

Надо было сначала дозвониться до государственного секретаря, а не терять драгоценное время на бессмысленную поездку. Недосып явно начал сказываться.

ГЛАВА 62.

10 часов 05 минут. Рим. Квестура, Виа Сан-Витале, 15.

В оперативной комнате Варотто сидел за одним из рабочих столов и разговаривал по телефону — как и большинство остальных сотрудников спецгруппы. Когда вошёл Маттиас, он положил трубку и потёр покрасневшие глаза.

— Ну как? Как прошёл визит в Ватикан?

Маттиас рухнул на свободный стул рядом с ним.

— Меня не пустили.

Варотто коротко рассмеялся.

— Я почти так и думал. Надо было сначала позвонить.

— Да-да, знаю. Но мне крайне необходимо поговорить с государственным секретарём.

— Гораздо важнее найти этого Гатто и его шайку до того, как начнётся грандиозная развязка. А сейчас всё выглядит более чем мрачно.

Маттиас зевнул и потёр глаза.

— Удалось выяснить, кто подкинул информацию телеканалу?

Варотто с силой ударил кулаком по столу.

— Нет, чёрт возьми! Такая же запутанная история, как и всё остальное. Если этот лысый из Терни говорит правду, вывод может быть только один: преступники сами передали снимки телеканалу. И опять всё тот же проклятый вопрос, который мы задаём себе снова и снова: зачем?

— По той же причине, по которой кто-то позвонил монсеньору Бертону и навёл нас на «Castello».

— Не совсем. — Варотто откинулся на спинку. — Я признаю, что за последние два дня ты часто оказывался прав. Но здесь твоя логика даёт сбой.

По выражению лица Маттиаса было видно, что он не понимает.

— И почему же тогда?

Комиссарио с явным удовольствием указал немцу на ошибку в рассуждениях:

— Тот, кто звонил Бертону, своим завуалированным намёком в итоге привёл нас к бывшему монастырю. То есть дал подсказку именно по Крестному пути — как и несколько предыдущих. Вспомни те два клочка бумаги.

Он выжидающе посмотрел на Маттиаса, но тот по-прежнему не улавливал, к чему клонит комиссар.

— Ты действительно вымотан до предела, — сказал Варотто. — Подумай сам. Чего хочет добиться тот, кто передал прессе фотографии и информацию о документе? Дать ещё одну подсказку? Нет.

И тут Маттиаса наконец осенило.

— Ты имеешь в виду, что они впервые передают информацию, которая должна нанести прямой ущерб Католической церкви. Потому что ей придётся официально высказаться по поводу этого документа и содержащихся в нём утверждений.

— Именно. При условии, конечно, что там действительно написано то, о чём трещат телевизионщики.

Словно по команде, в дверях показалась голова Тиссоне.

— Вас зовут к шефу. У него есть перевод и результаты анализа.

Через две минуты они уже сидели напротив Барбери. Перед столом стояло только два стула — Тиссоне прислонился к стене. Все трое выжидающе смотрели на комиссарио-капо.

— Итак, начнём с фрагмента. Лаборатория по следам на краях подтвердила, что это остаток сожжённого куска козьей кожи.

— Для этого и лаборатория не нужна была, — проворчал Варотто и тут же получил укоризненный взгляд шефа.

— Они предполагают, что он датируется третьим веком до нашей эры.

— Ух ты! — вырвалось у Тиссоне. — Это же настоящая древность!

— Пока лишь предварительная датировка, — продолжил Барбери. — Точное определение возраста проведут методом С-14, но это займёт время.

Он перевернул лист.

— Теперь к тексту. Написан на арамейском. Зачитываю перевод:

«И произойдёт отрасль от ствола Иессеева, и ветвь произрастёт от корней его. И почиет на нём Дух Господень, дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия».

Барбери поднял глаза от листа.

— Переводчик отмечает, что этот текст идентичен Книге пророка Исаии, глава одиннадцатая, — о рождении Иисуса. Далее:

«Ибо вот, тьма покрывает землю, и мрак — народы; но над тобою воссияет Господь, и слава Его явится над тобою. И придут народы к свету твоему, и цари — к сиянию, восходящему над тобою».

Он провёл пальцем по строке.

— Вот здесь. Следующий фрагмент говорит о знамении рождения Христа — о свете. Скорее всего, имеется в виду Вифлеемская звезда. Средняя часть с рисунком, судя по всему, вставлена позже — почерк другой:

«Воистину тысячу лет будет сиять его свет, и тысячу лет снова и снова, когда братья в раздоре, навсегда».

Барбери положил листы перед собой.

— Вот и весь текст. Здесь также указано, что ни один из экспертов, работавших с документом, никогда ничего подобного не видел. К последнему фрагменту нет известного соответствия в Библии, но переводчик предполагает следующий смысл: свет будет возвращаться каждые тысячу лет, пока люди не научатся жить в мире — окончательно и бесповоротно.

— Чего они