Читаем вместе с Толстым. Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский - Виталий Борисович Ремизов

Гоголь сумел эскизно очертить путь движения человека к христианскому пробуждению. Буквально на двух страницах обозначил то, что потом заняло не одну главу в предсмертной книге Толстого «Путь жизни».

Толстой, читая Письмо «Страхи и ужасы России», отчеркнул два больших массива строк, на полях которых поставил два знака NB.

Первый отрывок призывал читателя «заглянуть всякому из нас в свою собственную душу» и пойти по пути борьбы с собственными пороками, а второй, предлагая «в несколько раз больше смутиться от того, что внутри нас самих, нежели от того, что вне и вокруг нас», выводил на просторы мудрого общения и поведения в мире и на миру.

1. «Дело идет теперь не на шутку. Прежде чем приходить в смущенье от окружающих беспорядков, недурно заглянуть всякому из нас в свою собственную душу. Загляните также и вы в свою. Бог весть, может быть, там увидите такой же беспорядок, за который браните других; может быть, там обитает растрепанный, неопрятный гнев, способный всякую минуту овладеть вашею душою, на радость врагу Христа; может быть, там поселилась малодушная способность падать на всяком шагу в уныние — жалкая дочь безверья в Бога; может быть, там еще таится тщеславное желанье гоняться за тем, что блестит и пользуется известностью светской; может быть, там обитает гордость лучшими свойствами своей души, способная превратить в ничто все добро, какое имеем» (4, 143).

2. «Бог весть, что может быть в душе нашей. Лучше в несколько раз больше смутиться от того, что внутри нас самих, нежели от того, что вне и вокруг нас. Что же касается до страхов и ужасов в России, то они не без пользы: посреди их многие воспитались таким воспитаньем, которого не дадут никакие школы. Самая затруднительность обстоятельств, предоставивши новые извороты уму, разбудила дремавшие способности многих, и в то время, когда на одних концах России еще доплясывают польку и доигрывают преферанс, уже незримо образовываются на разных поприщах истинные мудрецы жизненного дела» (4, 144).

Нельзя не почувствовать, что многое в этом письме оказалось созвучно мыслям и чувствам Толстого: восприятие России и Запада, вера в русского человека, понимание многообразия русских характеров, формы и способы духовной жизни, мудрость веков как результат духовных исканий представителей разных социальных слоев русского общества.

Однако есть и расхождения, на них указали поставленные Толстым знаки вопроса.

Гоголь считал государеву власть идущей от воли Бога, с волей «небесного Кормчего» он связывал и поведение государева чиновника.

Толстому такие скрепы были не по душе. Он мыслил человека существом свободным, исходившим в исканиях смысла жизни из внутреннего понимания своего духовного предназначения. Не рабское служение в аппарате насилия, а исполнение воли Бога, Хозяина жизни, как любил часто говорить Толстой.

Выставив в конце Письма «Страхи и ужасы России» 4 балла, Толстой провел грань между собой и Гоголем в этом вопросе.

В конце Письма «Занимающему свое место» Толстой выставил только один балл — единицу. Несмотря на поддержанную им гоголевскую мысль о важности христианского служения человека, он отверг весь текст Письма, в котором автор наивно связывал высоты христианских аспектов власти с судьбой русского дворянства и царя-батюшки, Божьего посланника.

Возвестить истину «Благоуханием душ наших»

Нет ничего удивительного в том, что рассуждения Гоголя «о нашей Церкви и духовенстве» (два письма) были отторгнуты Толстым как в 1887 г. (оба текста были целиком перечеркнуты; 3, 357–360), так и в 1909 г. (в конце каждого из писем Толстой выставил нулевой балл (4; 358, 360). Он был уверен в том, что между человеком и Богом не должно быть посредников, в том числе Церкви.

Веруя в Бога, Толстой воспринимал Христа как идеал человека, как Пророка, принесшего в мир Новый Завет — Божественные заповеди, открывшие людям суть веры в Бога и смысл жизни. В нем Бог проявил себя в полную силу. Он идеал, к которому каждый человек должен приблизиться, но достичь его невозможно: движение к нему вечно.

Расхождение в понимании сущности Христа и Церкви подобно пропасти, но ведь что-то в религиозном плане должно было роднить Толстого с Гоголем? Ведь есть же какая-то закономерность в неоднократном чтении Толстым «Выбранных мест…» и в его поименовании Гоголя «Русским Паскалем»?

Прежде всего заметим, что в раздумьях Гоголя о церкви и духовенстве миряне (русский народ, россияне) предстали не в возвышенных, а в мрачно-тусклых тонах. Они далеки от православной жизни, они чуть ли не трупы на фоне живого дерева Русской Православной Церкви. Им надо приложить все силы для того, чтобы просияла правда и истина Православия. Но они способны совершить сей подвиг и тем самым посрамить католическую Европу.

В своей Переписке Гоголь попытался отвести нападки Европы на «нашу Церковь» (Православную церковь в России. — В.Р.). Он был убежден, что ни распространение брошюрок, ни миссионерство, как это принято у «римско-католических попов», ни даже духовное возвышение русского священника до «бесстрастия небесного» не могут вывести «нашу Церковь» на путь истинного христианского благочестия. Она нуждается в подвиге всего русского народа, в искреннем и достойном служении русского человека Богу и ей.

«Церковь наша, — писал он, — должна святиться в нас, а не в словах наших. Мы должны быть Церковь наша и нами же должны возвестить ее правду. Они (западники. — В.Р.) говорят, что Церковь наша безжизненна. — Они сказали ложь, потому что Церковь наша есть жизнь; но ложь свою они вывели логически, вывели правильным выводом: мы трупы, а не Церковь наша, и по нас они назвали и Церковь нашу трупом.

Как нам защищать нашу Церковь и какой ответ мы можем дать им, если они нам зададут такие вопросы: „А сделала ли ваша Церковь вас лучшими? Исполняет ли всяк у вас, как следует, свой долг?“ Что мы тогда станем отвечать им, почувствовавши вдруг в душе и в совести своей, что шли все время мимо нашей Церкви и едва знаем ее даже и теперь? […]

Эта Церковь, которая, как целомудренная дева, сохранилась одна только от времен апостольских в непорочной первоначальной чистоте своей, эта Церковь, которая вся с своими глубокими догматами и малейшими обрядами наружными как бы снесена прямо с Неба для русского народа, которая одна в силах разрешить все узлы недоумения и вопросы наши, которая может произвести неслыханное чудо в виду всей Европы, заставив у нас всякое сословье, званье и должность войти в их законные границы и пределы и, не изменив ничего в