Шеф с системой. Экспансия - Тимофей Афаэль

— Но если вы это сделаете…

— Если я это сделаю — они пожалеют, что связались со мной. Все. До единого.

Архивариус медленно перекрестился. Потом ещё раз. Губы его беззвучно шевелились — молился или проклинал, не разобрать.

— Найдёшь? — спросил посадник.

Старик закрыл глаза. Посидел так несколько секунд, будто собираясь с силами. Потом открыл и посмотрел на Михаила Игнатьевича без страха.

— Найду, — сказал он. — Если оно ещё существует — найду. Но мне нужно время.

— Сколько?

— До утра. Может, дольше. Свитки времён прадедов… они в самых дальних сундуках. Там всё перепутано, переложено. Крысы погрызли половину. Но я найду, Михаил Игнатьевич. Если оно есть — найду.

— К утру нужная бумага должна лежать у меня на столе, — посадник поднялся. — Это не просьба.

— Понял.

Архивариус тоже встал — с трудом, опираясь на край стола. Кости его хрустнули, спина согнулась ещё сильнее. Он взял со стола тусклую свечу и поковылял к дальней стене, где громоздились древние сундуки, покрытые слоем пыли в палец толщиной.

Михаил Игнатьевич смотрел ему вслед.

Старик остановился у первого сундука, откинул крышку, запустил руки и начал перебирать содержимое, бормоча что-то себе под нос.

Посадник не уходил. Стоял в темноте подвала, слушая шорох пергамента и бормотание старика.

Он знал, что проиграл битву за город.

Пусть думают, что победили, радуются и строят планы на будущее.

Он им это будущее сломает одним правом, о котором все давно забыли.

Если старик найдёт то, что нужно — а он найдёт, должен найти — Белозёров и его прихвостни узнают, что такое настоящая война.

Михаил Игнатьевич развернулся и пошёл к лестнице. Он знал одно: если ему суждено упасть — он упадёт так громко, что этот город будет помнить ещё сто лет.

Глава 21

Утро выдалось морозным и ясным.

Я стоял на крыльце трактира и смотрел на свою армию. Три десятка пацанов от двенадцати до пятнадцати лет толпились во дворе, переминаясь с ноги на ногу и дыша паром. Обычные слободские и портовые мальчишки — в тулупчиках и валенках, с румяными щеками и любопытными глазами. Толкались, перешёптывались, хихикали. Некоторые знали друг друга, некоторые — нет, но все смотрели на меня с одинаковым интересом.

Угрюмый и Щука обошли дворы, поговорили с родителями, объяснили, что к чему. Работа честная, деньги заплатим и опасности никакой. Матери поворчали для порядка, но отпустили — лишний медяк в семье никогда не помешает.

— Значит так, — я прошёлся вдоль толпы. — Меня зовут Александр Веверин. Хозяин этого трактира. Сегодня вы начинаете работать. За хорошую работу и платить буду хорошо.

По толпе прошёл оживлённый шёпоток.

— Каждый из вас получит стопку вот таких листовок, — я поднял над головой лист с нарисованным кругом пиццы и крупными буквами внизу. — На них написано, что такое пицца и как её заказать в трактире «Веверин». Ваша задача — раздать эти листовки по всему городу. Раздавать тем, у кого есть деньги. Приказчикам в лавках, слугам в богатых домах, купцам на торгу.

— А если не возьмут? — спросил вихрастый паренёк из первого ряда.

— Возьмут. Вы подходите вежливо, говорите: «Добрый день, это из трактира Веверина, угощаем новостями». Протягиваете листовку, кланяетесь и идёте дальше. Не кидаете, не суёте насильно, не хамите. Вежливо и с улыбкой. Кто нахамит или устроит драку — вылетит и больше работы не получит. Ясно?

— Ясно! — хор голосов получился дружнее.

Я достал из кармана кошель и потряс им. Звякнуло серебро.

— Каждый получит часть денег сейчас, а остальное — вечером, когда вернётесь с пустыми руками. Кто принесёт обратно больше половины нераздаными — получит меньше. Кто потеряет листовки или продаст на растопку — не получит ничего и больше сюда не придёт. Вопросы?

Вопросов не было. Глаза у пацанов загорелись.

В стороне, у забора, стояли Угрюмый и Щука. Рядом с ними — пятеро их людей, которые знали город как свои пять пальцев.

— Угрюмый, — я кивнул ему. — Давай.

Тот шагнул вперёд.

— Так, орлы, слушаем внимательно, — голос у него был весёлый. — Сейчас разбиваемся по шестеро. Каждой группе — свой район. Не толкаемся, не шумим, делаем всё как боярин сказал. Старшие покажут дорогу и присмотрят, чтобы никто вас не обидел. Всё понятно?

— Понятно! — пацаны закивали.

Щука добавил, чуть усмехнувшись:

— И матерям потом не жалуйтесь, что устали. Сами напросились — сами и работайте. Кто хорошо себя покажет, того и завтра позовём.

Люди Угрюмого и Щуки начали разбивать ребят на группы. Делали это спокойно, без крика — кого за плечо придержали, кому рукой махнули, куда идти. Пацаны слушались охотно.

Я тем временем подозвал своих — Антона, Сеньку, Федьку и Лёшку. Они стояли чуть в стороне и смотрели на происходящее с интересом.

— Вы четверо — старшие, — сказал я им. — Каждый берёт под себя одну-две группы. Не командуете — присматриваете. Следите, чтобы пацаны не разбежались, не заблудились и не нарвались на неприятности. Если что-то пойдёт не так — сразу ко мне или к Угрюмому. Справитесь?

— Справимся, — Антон кивнул за всех.

Через десять минут двор опустел. Пацаны разбежались по городу, унося с собой стопки листовок. Мои ребята ушли с ними.

Угрюмый подошёл ко мне.

— Тридцать ребят, — сказал он. — Думаешь, хватит?

— На первый раз — хватит. Посмотрим, как сработают. Если нормально — завтра добавим ещё.

— Мои по маршрутам раскинуты. Если кто из чужих сунется — разберёмся.

— Только без лишнего.

— Само собой.

— Саша, — голос Щуки. — Ты куда сейчас?

— К Елизарову. Дело есть.

— Подстраховка нужна?

— Нет. Елизаров свой.

Угрюмый кивнул. Я накинул тулуп и двинулся к центру. День обещал быть длинным.

* * *

Слуга провёл меня через просторные сени особняка Елизарова в кабинет на втором этаже. Данила Петрович сидел за столом, заваленным бумагами, и смотрел на меня таким взглядом, каким смотрят на человека, который задолжал денег и не отдаёт. Губы поджаты, брови сведены, пальцы барабанят по столешнице.

— Явился, — сказал он вместо приветствия. — А я уж думал, ты в столицу сбежал.

— Здравствуй, Данила Петрович.

— Здравствуй, здравствуй. Два дня,