Александр III - Коллектив авторов

С. В. Уваров, князь Дм. А. Оболенский, князь В. А. Черкасский, граф А. К. Толстой, Н. А. Качалов, Галаган, Катков и Аксаков, когда они бывали в Петербурге, и адъютанты цесаревича. Из этого перечня имен можно видеть, что сходились тут умные люди разных, так сказать, направлений, и именно это различие во взглядах и придавало беседам тот живой интерес спора по вопросам, который так любил цесаревич, – любил, как он говорил, по двум причинам: во-первых, потому, что он наслаждался оживлением речи, и, во-вторых, потому, что он, прислушиваясь к этим спорам, с своим здравым, простым и чутким умом составлял себе о вопросах мнение, которого ни в делах, ни в книгах никак нельзя было бы найти…

С благоговейною памятью ко многим уже давно уснувшим в могиле из тогдашних собеседников, я невольно вспоминаю о том такте, который царил на этих беседах и к коему вдохновляли то обаяние и та любовь, которые к себе внушала прелестная личность цесаревича.

Во имя этого такта никогда вопросы не ставились на почву либерального увлечения, никогда никто не забывал, что присутствие цесаревича обязывало к строгому уважению высшего правительства там, где обсуждались меры его; все имели в сыне отца и отца в сыне…

Но невзирая на то, мне скоро пришлось убедиться с грустью, что в этом, как и во всем, находятся люди, заинтересованные портить подозрениями самое невинное и самое хорошее. Как-то раз при случайной встрече со мною граф П. А. Шувалов с своею тонкою дипломатическою улыбкою спросил меня: не заходят ли подчас слишком далеко некоторые из моих собеседников в своих политических суждениях?.. Я на это ему ответил, что никогда, и в этом отношении не боялся бы самых чутких ушей какого угодно агента тайной полиции. Несколько времени спустя один очень близкий к государю человек говорит мне, что государю передавали, будто на моих вечерних беседах ведутся неправительственные беседы; на мой вопрос: неужели же государь может верить таким заявлениям? «Нет, – отвечал мне этот человек, – но все-таки примите это к сведению…» – «А самое лучшее, знаете что, – говорю я ему, – приезжайте сами на такой вечер, послушайте и затем передайте государю ваше впечатление». – «Хорошо», – ответил он мне, – и действительно, он приехал и пробыл целый вечер до 2!4 часов.

«Ну что?» – спросил я его. – «Я скажу государю, – ответил он мне, – что испытал большое наслаждение и революционных речей не слыхал». Благодаря этому наши беседы перестали быть подозрительными.

С конца февраля месяца по средину апреля я пробыл с отцом моим в Ницце, когда к 12 апреля прибыли цесаревич с великим князем Владимиром Александровичем для присутствования при открытии часовни на том месте в бывшей вилле Бермой, где скончался покойный цесаревич. Мне было поручено цесаревичем приготовить ему помещение в гостинице и вообще все, что до его приезда в Ниццу могло относиться, и, уезжая, цесаревич с ласковою улыбкою сказал мне, что остался своим походным гофмаршалом вполне доволен. Церемония освящения была сделана елико возможно торжественно, со всеми военными местными почестями. В Ницце цесаревич пробыл около двух дней. Странное действие производит Ницца. Граф Перовский, сопровождавший цесаревича, жаловался на полную бессонницу с минуты, как он приехал в Ниццу, я же с утра до вечера испытывал небывалую сонливость.

К концу апреля я вернулся в Петербург.

6 мая у цесаревича родился первый сын в Царском Селе, в Александровском дворце.

В третьем часу дня я вошел в его кабинет, ожидая его появления с понятным волнением. Дверь отворилась, и он вошел, буквально сиявший счастьем. Выразительным в своих чувствах он никогда не был, но на этот раз счастье, так сказать, насильно вырывалось наружу, и не забуду того выражения, того звучного сладостного тона, с которым он сказал мне: «Если бы вы могли понять мое счастье, вы бы, пожалуй, позавидовали мне». Цесаревич предложил мне поехать с ним прогуляться в Павловск… По обыкновению, он сел на козлы в свой английский экипаж, чтобы править самому, а я сел рядом, и мы отправились в Павловск… Павловский парк был любимым местом гулянья цесаревича и его покойного брата с самого раннего детства…

С каждым уголком, с каждою аллеею было связано какое-нибудь детское воспоминание. – День был прелестный, майское солнце грело весело и тепло, на душе счастливого отца было так легко, так весело, что мне казалось, слушая его поэтические воспоминания, его привольные излияния молодой наслаждающейся души, что его речи сливались с пением обрадовавшихся весне птичек в один аккорд…

Это поэтично счастливое настроение духа у цесаревича продолжалось все лето и переселилось в Петергоф, куда, после поправления цесаревны, совершился переезд в июле… <…>

1871–<18>72 гг.

Осенью этого года я начал серьезно собираться издавать журнал «Гражданин». <…>

Затем я поговорил о моем намерении с цесаревичем. Он смотрел иначе на это дело, чем относились к нему при дворе. Он прямо мне сказал, что признает это дело хорошим и полезным и вполне ему сочувствует.

– Если печать имеет вредное влияние на нашу жизнь, – сказал мне между прочим цесаревич, – то надо надеяться, что она может тоже приносить пользу.

Но при этом я сказал цесаревичу, что меня смущает одно: это мысль, что все меня будут ругать и что тогда явится вопрос: не будет ли это ему неприятно ввиду тех отношений, которые судьба между им и мною создала?..

На что цесаревич мне ответил: когда человек честно исполняет свой долг, какое мне дело до того, ругают ли его или хвалят…

1873 год

1873 год в моей жизни был годом достопамятным. В этом году прекратились мои отношения к цесаревичу, и я, как говорили тогда в придворных кругах, сломал себе шею. <…>

Главною причиною тех ссор, которые привели к печальной развязке наши 12-летние отношения, было то, что, по словам Данте, мостит подземелья ада, – добрые намерения, но, к сожалению, никогда не соображаемые с тем придворным миром, где я имел только двух доброжелателей, цесаревича самого и его адъютанта П. Козлова, и постоянно это забывал с весьма неблагоразумною беспечностью. В 1873 году меня глубоко потрясло событие, вследствие которого я лишился второго своего доброжелателя и союзника; это внезапно поразившая П. А. Козлова душевная болезнь, под гнетом которой, для меня незаметно, характер мой, вероятно, еще более стал беспокоен и раздражителен. С тою или другою политическою или общественною заботою минуты в душе