За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

Надежда найти какую-нибудь машину была невелика, но я все-таки отправился к чайной, куда в былые времена заскакивали перекусить все окрестные шоферы.

В прежние годы в чайной с утра до вечера толпился народ, а сейчас в ней было непривычно пусто. Несколько приверженцев общепита сидели за угловыми столиками и по тому, как безбоязненно разливали принесенную с собой водку, никак не могли принадлежать к торопливому шоферскому сословию.

Я вышел на улицу совершенно обескураженный и, уже не надеясь дождаться какой-нибудь попутной машины, собрался было пойти пешком, но прежде, чем отважиться на этот нелегкий поход, решил все-таки попытать счастья у коновязи.

Раньше там стояли десятки подвод, и любители неторопкого, но верного транспорта могли доставить заезжего человека в любую деревеньку. Теперь там было пустынно. От двухрядной коновязи остались только столбы. Около одного из них лежала охапка притоптанной травы, на которой лениво прыгал облезлый воробей. Он, видно, тоже пожаловал сюда по старой памяти и напрасно искал какое-нибудь завалявшееся зернышко.

Надежды мой рухнули окончательно. Я повернул обратно, но меня окликнули.

На крылечке магазина я увидел несколько женщин и узнал среди них Веруньку, постаревшую, но, кажется, все еще бойкую Дарью и жену Толянки Перегудова.

Верунька призывно махала рукой.

Я подошел к женщинам, поздоровался и подсел в общую компанию.

— Не женился еще, сосед? — как всегда, спросила Верунька.

— Женился, — признался я.

— Гляди-ко ты! — притворно удивилась Верунька. — А худой отчего?

— А все от них! От жен-вертихвосток, — крикливо вмешалась Дарья. — Нынешние-то женушки не шибко за мужиком смотрят. В городе и того хуже. Накрасилась — да на улицу…

— Ой, не возводи, тетка Дарья, напраслины, — перебила ее жена Толянки Перегудова. — В городе нашему брату тоже не мед. Производство — это тебе не колхоз. Там каждый день к своему часу на работе быть надо.

Но Дарья стояла на своем. Она доподлинно знала, что работать на заводе или в учреждении одно удовольствие и оттого будто бы не стало у городских баб ни стыда, ни совести. Не сдавалась и жена Толянки Перегудова. Она все время норовила поворотить разговор на худобу городских жителей и объясняла ее «чижолым духом». В спор вмешалась Верунька. Она держала сторону жены Толянки Перегудова. Я попытался помочь ей, поддакивал, но, неотступно думая о попутной машине, делал это невпопад и окончательно рассердил Дарью.

— Поживи-ка, голубок, с мое, а тогда и в разговор встревай! — сказала она и обиженно поджала губы.

— А ну тебя, старая! — отмахнулась Верунька.

Она, видно, заметила мою озабоченность.

— Домой едешь, а чего кручинный какой-то?

— Да вот боюсь, что не доеду. Говорят, редко машины в Усовку заезжают.

— А-а, вон ты о чем, — протянула Верунька. — Не горюй. За нами Назаркин должо́н заехать.

— На тракторе-то?

— Какое! На машине. Он, как из армии пришел, сразу в шоферы определился. «Трактор, говорит, это седни не то». Ему, видишь ли, скорость не глянется, мала больно… Нынче, сосед, у нас много чего не так стоит, как ставлено было.

— Неужто и хозяйство не кверху крышами?

— Памятливый, гляди-ко, — зарделась Верунька, польщенная моим вниманием к ее ветробойному подворью. — Стоит, да другое. Пятистенок недавно отхватила. А вот это, — Верунька кивнула на тугие узлы рядом с собой, — ребятам купила. Большие уж стали. Первый-то в армии служит. Благодарность недавно от начальника получила. Петька в трактористах, а девка в педучилище учится. На ногах уже старшие.

Верунька вдруг сникла, а у меня заложило горло, как будто хватанул я после легоньких папирос крепчайшего самосада.

Я не видел Верунькиных ребятишек взрослыми. Память увела меня в давние годы, когда были они пацанами, зимой и летом бегали в плохонькой одежонке и не всегда ели сладко…

— Молодец, Верунька, — бодренько сказал я, но осекся голосом.

— Чего там, — тихо сказала она и легонько коснулась меня рукой, силясь удержать набежавшие слезы, и, чтобы не дать им волю на народе, накинулась на споривших женщин: — Замолчите, нечистый дух. Все уши прожужжали.

Дарья и жена Толянки Перегудова смолкли на полуслове. Они, видно, уже давно забыли, с чего разгорелся сыр-бор, и теперь недоуменно смотрели на Веруньку. Однако растерянность их вскоре прошла. Дарья переглянулась с женой Толянки Перегудова, приглашая ее в союзницы, но та вдруг спохватилась, что забыла купить ребятишкам сладкой воды, и ушла в магазин.

Лишившись супротивницы, Дарья приготовилась вздремнуть. Верунька задумчиво теребила травинку: видно, никак не отступали от нее думы о прошлой жизни…

Назаркин запаздывал. Было уже два часа. Женщины все чаще поглядывали на солнце, которое по старой привычке осталось главным мерилом времени, и строили догадки, почему так долго нет машины. Дарья склонялась к тому, что Назаркин — лешак его побери! — валяется где-нибудь пьяный. Жена Толянки Перегудова, наоборот, считала его трезвенником, но невоздержанным по женской части. Несогласие насчет пороков Назаркина, верно, опять привело бы к запальчивому спору — Дарья уже гневно посверкивала глазами, когда из притрактовой улицы донесся надсадный вой грузовика.

Машина шла тяжело. Она выкатила из-за поворота и замерла напротив коновязи.

— Садись, бабоньки! — крикнул Назаркин, не выходя из кабины. — Поторапливайтесь!

— Мог бы и поближе подъехать. Эко, куда идти, — заворчала Дарья, но опередила всех и первой подошла к машине. Она направилась было к кабине, но там сидел помощник Назаркина. Дарья, ругаясь, полезла в кузов.

Женщины со всех сторон обступили машину. Я помог им погрузить узлы и пакеты, подсадил Веруньку, а потом, последним, залез сам.

Назаркин вез ящики с сельповским товаром. Ящиков было много, и стояли они тесно, но Дарья и жена Толянки Перегудова пробрались вперед, устроились и, видно, считая, что и все другие расселись так же основательно, обе враз постучали по кабине.