За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

Васька чертыхнулся: темнота, дескать, да и только. Он даже отставил рюмку. Но ненадолго. Пока женщины с ойканьем и не сразу выпили по первой до дна, а потом, морщась, тянулись к закуске, Васька почти ополовинил стоявшую перед ним бутылку. Он захмелел и на глазах наливался жаром. Теперь Васька мог сказать любую речь. И по тому, как он одернул пиджак и перегнулся ко мне через стол, я понял, что он приготовился к обстоятельной беседе о колхозных делах. Но я знал, что государственный разговор не затянется и вскоре Васька, будто между прочим, спросит о городских ценах на картошку и настороженно уставится на меня рыжими глазами. Чтобы не отвечать на этот всегда неприятный для меня вопрос, я хотел было поменяться с кем-нибудь местами, но Васька разгадал мои намерения и поспешно попросил:

— Погоди, сосед. Скажи-ка, найдется в городе работа по плотницкой части?

— Уж не уезжать ли вздумал?

— Хотя бы… — Васька гордо вскинул голову. — Чем я хуже других? Вон укатил в прошлом годе внук Никанора Дудочника, а нынче в отпуск был, и что одежда на нем, что сам — одно загляденье.

— И здесь теперь неплохо, — сказал я.

— Эка, загнул, мать честная! Неплохо! — хохотнул Васька. — Да с какого боку, скажи-ка, будь любезен. Бригадир с тобой зубатится, председатель той же линии держится, да еще штрафом пужанет когда. Никакого житья нет, мать честная! Как в этом разе?

— Плохо работаешь, Васенька, — ухмыльнулся Назаркин.

— Это я-то плохо работаю? Да я… — задохнулся Васька от негодования.

— Плохо, — повторил Назаркин. — Трудодней у тебя — один, два и — нету, а вот на сберкнижке — да. Там кое-что имеется.

— А ты чужих денег не считай! — взвился Васька, но тут же и сник.

С трудоднями у него, видать, было и вправду неладно, и, чтобы не сворачивать на опасный разговор о сберкнижке, он вдруг закашлялся и бухал до звона в голосе.

Назаркин подмигнул мне: мол, попал в самую точку, а потом, обращаясь к Ваське, грозно сказал:

— Тунеядец ты! — И обнадежил: — Ну да ничего, заставим тебя работать.

Васька беспомощно заморгал белесыми ресницами, потом стал оправдываться: будто бы донимает его какая-то язвенная болезнь и давняя сердечная хворь, но Назаркин уже не слушал его. Он с грохотом отодвинул стул, ушел в сени и вернулся с гармошкой.

— Готовь ноги, бабоньки!

Назаркин прищурился, замер, как будто хотел поразить чем, и грянул «барыню». Но играл Назаркин без особого лада и, как на той, давней, вечеринке, путал «барыню» с «Семеновной», что, впрочем, не смутило раскрасневшуюся жену Толянки Перегудова.

— Крой, бабы! — звонко выкрикнула она и прянула на середину избы.

Пока Назаркин, как умел, подлаживался под дробный стукоток жены Толянки Перегудова, она неожиданно остановилась на полушаге и громко завела частушку. Пела она про мужика, который не исполняет свои мужские обязанности, потом про смекалку незамужней женщины и даже добралась до девок, у которых будто бы тоже были кое-какие изъяны.

Все частушки были на самой грани дозволенного и недозволенного, отчего женщины сначала смущенно улыбались, перемигивались, а потом, как сговорясь, дружно поддержали жену Толянки Перегудова.

Озорны были припевки. Была в них и бабья тоска, и долгое ожидание счастья, словно ворошили женщины всю свою одинокую жизнь, а чтобы — не дай бог! — не остановиться на ней памятью, сдабривали частушечной веселостью.

И вот уже не распознать за шуткой, что там было на самом деле, а что напридумывали здесь же доморощенные сочинители.

Полоненный песенным ладом, я подтягивал женщинам, а когда голоса их взлетали немыслимо высоко, затаенно слушал, как звенит и трепещет раскованная человеческая душа.

Хорошо пели женщины. И только Верунька молча сидела между ними. Подперев голову рукой, она потерянно оглядывала немноголюдное застолье, будто ждала чего-то или не верила происходящему. Иногда по лицу ее, как тень, пробегала мимолетная улыбка, сводила на мгновение растерянность, но не могла вывести ее окончательно.

Я помнил на этом лице первые не ко времени ранние морщинки. Теперь они затерялись среди других и все вместе — и ранние, и последние, может быть нажитые сегодня в дороге, — частой стежкой обложили некогда бойкие, а сейчас спокойные и будто нахолодавшие глаза Веруньки. Стыла в них, как недавно в Усовке, какая-то дума, и мне вдруг снова пришло на память прошлое: встало передо мной прежнее ветробойное Верунькино подворье и шумная вечеринка.

…Была она, помнится, многолюдной. Видать, готовилась к ней Верунька загодя и, чтобы хоть раз сравняться с зажиточными односельчанами, выставила богатое угощение и отвела праздник, как все, весело, а потом, должно быть, все лето рассчитывалась с долгами.

У меня стеснило дыхание. Я, верно, вспомнил бы все подробности той вечеринки, но все в доме было теперь так, как хотела некогда Верунька. Не у каждого мужика в Дубовке такая просторная и светлая изба, и не каждый может собрать такое угощение…

Я объяснил задумчивость Веруньки усталостью от дорожных мытарств и хлопотной предпраздничной суетой.

Между тем праздник набирал силу. Жена Толянки Перегудова вытащила на середину избы двух женщин и, когда те приноровились к нескладному голосу гармошки, устало приткнулась на лавку.

Назаркин изнемогал, однако передышки ему не предвиделось, и он берег силы, играл без прежнего рвения и время от времени презрительно поглядывал на Ваську: дескать, вот мог бы сменить, да куда тебе — бестолочь. Васька отвечал примерно так же: мол, невелико достижение пиликать на гармошке — и делал вид, что умеет кое-что и позначительней.

Васька и Назаркин были давними недругами. Судя по тому, что они оба одинаково насупили брови, посуровели взглядами, следовало ожидать нешуточного сражения.

Правда, до драки было еще далеко. Она только намечалась, однако чувствовалось, что неминуема. Чтобы сохранить нетронутым все очарование этого праздника, я собрался пойти домой.

— В этом разе полагается посошок, — уже нетвердым голосом сказал Васька.

— Он и без посошка дорогу найдет, — недовольно отозвалась Верунька и, будто прибирая на столе, переставила подальше от Васьки непочатую бутылку водки.