Где. Повесть о Второй карабахской войне - Коля Степанян

– Привет, ахперс (ախպերս – брат мой), – сказал он мне, протянув руку.

– Привет.

– Ато много про тебя рассказывал, – усаживается.

– Да? Что, например?

– Что ты из Москвы приехал по собственному желанию.

– Действительно много, – улыбаюсь.

– А можно один вопрос? – улыбаясь в ответ, спрашивает он.

– Да, конечно.

– Нахуя?

Смеется.

Улыбка сходит с моего лица. Злюсь.

– Как же вы заколебали.

– Что? Я что-то не так сказал? – спрашивает он, оборачиваясь к Ато, сидящему по его правую сторону.

– В этой стране никто не хочет служить?

– Нууу … Нет? – с вопросительной интонацией отвечает Арман, обнажая зубы. Должно быть, единственная неидеальная часть его внешности. Чуть длиннее обычных, между всеми передними зубами – щели.

– Это действительно странно – то, что ты приехал. Не обижайся. Просто это редкость, – врывается в разговор Ато, пытаясь смягчить обстановку.

– Может, поэтому все так плохо, как думаете? – спрашиваю я ребят.

– Может, все так плохо, поэтому никто не хочет служить? – спрашивает меня Манч в ответ. Так он попросил себя называть.

Мы общались добрые полчаса. В целом он мне понравился. Рассказывал истории из жизни.

– У меня родители глухонемые – я вообще не должен был служить. Мой старший брат служил, а я типа как ухаживать за родителями должен был. Но потом закон поменялся, и вот я здесь.

Ему было двадцать.

– Ты учился?

– Нет, я подделывал алкоголь в Иракском Курдистане.

– Чего?

– Ага, – улыбнулся он, явно довольный собой. – Один знакомый там работал, мне тоже предложил. Очень хорошие деньги платили. После школы поехал прямиком туда. Без выходных работали. Я настраивал технику.

– Подъем! – кричит офицер.

– Ладно, еще увидимся!

– Приятно было познакомиться, – пожимаем друг другу руки.

Когда началась война, Ато все еще ни разу не прикоснулся к ружью, молчу про стрельбу. Он не должен был воевать. Не должен был? Во всяком случае, офицеры хотели забрать его в безопасное место, чтобы он распределял продовольствие и все такое. Занимался умными делами. Он отказался.

Я спал в подвальном укрытии на вторую неделю после начала боевых действий, когда ко мне подошел разъяренный Манч.

– Просыпайся!! – он раскачивал меня обеими руками.

– Успокойся! Что происходит?? – мне очень сильно не хотелось просыпаться.

– Вставай! Майор хочет забрать Ато на какую-то тыловую базу!

– Супер!! Что не так??

Мы уже разговаривали об этом раньше, предполагая, что это рано или поздно произойдет.

– Этот идиот не едет!!

Поднимаюсь.

– Где он?

Манч отвел меня к Ато.

– Ато, ты больной, что ли? Проваливай отсюда.

– Нет.

Это «нет» было последней каплей для Манча. Думаю, он слышал это «нет» слишком много раз до того, как разбудить меня. Он напал на Ато с новыми доводами, все так же отлетевшими от упрямой башки нашего младшего друга.

– Я не могу оставить вас, ребята. Тема закрыта.

Я и Манч, мы любили Ато чуть слишком сильно. Я хотел убить его. В то же время мне нечего было сказать. Что бы я мог сказать? Я услышал его. И был горд. Я не знал, что в нем это есть. И это было очень красиво увидеть. И очень больно в то же время, потому как теперь он должен был пройти через всевозможное дерьмо вместе с нами.

Задаю себе вопрос: был бы я теперь жив, сидел бы перед листом и писал бы этот текст, если бы Ато принял наш настоятельный совет и ушел?

4

– Коль.

– Да, брат.

– Можно позвонить?

– Конечно.

Протягиваю Даву ПН (так мы называем кнопочный телефон. ПН – это сокращение от «Պաշտպանության նախարարություն» – Министерство обороны).

Зарядки мало. Зарядить негде.

Что хочется солдату на войне больше всего? Услышать голос родного человека. Посадил свой телефон часовыми разговорами – попроси телефон у другого.

В жизни много сложных вещей. Одна из них – забрать свой телефон обратно у боевого товарища. Восемнадцатилетний парень говорит со своей семьей по моему телефону, лицо озарено неподдельным счастьем. Проходит десять минут. Двадцать минут.

Совесть кричит: ладно, оставь, пусть говорит. Разум сухо отвечает: у тебя тоже есть мать. И завтра она может тебя не услышать. Если сядет зарядка.

– Только быстро, хорошо?

– Ага.

Гудки.

– Привет, мам.

Быть солдатом – мало приятного. Еще меньше приятного – быть родителем солдата. У солдата то и дело случаются счастливые моменты – да хоть еда или задушевный разговор.

Случаются ли счастливые моменты у родителя солдата? Когда солдат звонит?

А если это последний звонок?

Голос Давида прерывает череду мыслей:

– Бомбят с утра до ночи. Где-то полчаса назад снаряд упал метрах в ста от меня…

Можно было подумать, что Дав пересказывает какой-то фильм. С такой честностью и спокойствием он это все говорит.

– Да не переживай, стрелять умею. Правда, непонятно еще, рабочие ружья или нет. У Коли вчера заклинило. Будем надеяться, что выстрелит.

Я недоуменно смотрю на него. Одновременно не могу сдержать улыбку и кручу пальцем у виска.

Спустя пару минут Дав кладет трубку и спрашивает:

– Чего?

– Ты что, дурак? – смеюсь. – Зачем ты все это рассказываешь? Переживать же будет.

– А что говорить?

– Ну я своим сказал, что нас, как молодых (молодыми в армянской армии называют призывников, не прошедших шестимесячное обучение), никуда не отправили, сидим в бункере. Не знаю, брат. Придумал бы что-нибудь. Ты что, никогда не врал?

Давид приуныл. Через пять минут снова просит телефон:

– Всего на полминуты.

– Окей.

Гудки.

– Привет, мам. Ты не переживай, пожалуйста, здесь безопасно. Сказали, что нас должны в бункер отвести.

С Давидом я познакомился в курилке. Он высокий, атлетического телосложения, у него яркий ум, а самое главное, он хорошо говорит по-русски. А вот на армянском – с акцентом, даже более диким, чем у меня. Это радует!

– Я жил в Молдавии до пятнадцати лет, поэтому русский как родной.

– Где в Молдавии?

– Непризнанная республика Приднестровье. Город Дубоссары, – сказал он, похихикав на слове «Дубоссары».

Мы сразу подружились.

В первую очередь, наверное, потому, что он выглядел таким же потерянным, как и я. Даже, может, более потерянным. Вообще, конечно, с такой комплекцией мог бы и поувереннее себя вести. Глаза постоянно бегают, на вопросы отвечает тихо, будто бы и не хочет, чтобы его услышали. Проигрышная стратегия поведения для «джунглей», на мой взгляд.

Будто бы у меня выигрышная. Набрал себе команду травоядных. Ну а с кем мне дружить?

Давид очень интересный тип. Музыкант, на гитаре умеет играть. На скейте, говорит, катался. Каякингом занимался. Я ему говорю:

– Брат, так ты хипстер, получается.

А он мне