Личные песни об общей бездне - Виктор Станиславович Коваль

И не исполнение

Счастья

В театре моды

Имени Нины

Нины Риччи!

И далее, товарищи:

Ведь всё-таки театр —

Не только агитатор.

Театр — это волшебная иллюзия! —

Волшебная иллюзия — душевная контузия —

То есть ка́тарсис

Или всё-таки ката́рсис?

Ка́тарсис

Или всё-таки ката́рсис?

То есть очищение

Через мучение и потрясение —

И это потрясающе,

Товарищи,

Это потрясающе,

Товарищи:

Не тряпки сизо-голубы

И девки яснооки,

Но шоки, шоки глубоки! —

И потрясения глубоки

И это потрясающе,

Товарищи,

Это потрясающе,

Товарищи:

Из театра имени Нины Риччи

Мы выходим лучше и уходим чище!

И это потрясающе,

Товарищи…

«А!..»

А! —

мериканская

Асса! —

циация

Северных штатов

плачет при виде луны

как

А.

Македонский.

Ы! — негодует военно-промы —

шленный комплекс, —

У! — негодует военно-промы —

шленный комплекс, —

У! — что не может луну

захватить Пентагон

Эй!

мериканская

Асса! —

циация

Северных штатов! —

Плакай при виде луны

как

А.

Пугачева.

а

А. Македонский — родился в Болгарии братской

Наш он двоюродный дедушка,

А. Македонский!

К солнышку выйду,

крикну:

Диду!

К солнышку выйду

встану на гору

крикну: Диду!

Я подвигаю твою пирамиду

из рафинаду

и «Беломору»

Памятная записка

Как только Манечка

придёт со школы,

сразу же заставь её

переодеть

шы! —

кольную форму и туфли,

школьную форму и туфли!

Всё, что ей требуется

переодеть, —

давно уже висит

на вешалке в прихожей

НА!

стенном шкафу — У!

НА!

стенном шка —

фу-у!:

платье в клеточку, голубая

кофта

в ме…е…еленький такой рисуночек,

а та-ам

ну са-ам

посмотри-и

по погоде.

И!

бульон с кури —

цай в холодильнике

в длинной белай

Э!

марилованной Э! —

марилованной Э! —

малированной банке — Э —

РАЗОГРЕТЬ!

И!

не забудь,

что для

вклю —

чения плиты-ы —

щелчок — э вправо на три-и!

То есть:

чёрные палочки должны-ы

стоять на три

И!

чёрные палочки должны-ы

стоять на три

И!

котлеты и макаро-о-ны

сы зелёновым горош…ш…ш —

ком на плите-э —

РАЗОГРЕТЬ!

И!

не забудь

выключить плиту-у,

не забудь

выключить плиту-у! —

чёрные палочки должны-ы

стоять на нуле-э,

чёрные палочки должны-ы

стоять на нуле —

Э!

Наши и мои песни

Моими самыми ранними песенными впечатлениями были патефонные песни Вертинского и Лещенко, апологетов мещанства: один — кабацкого, другой — салонного. «А до войны они были запрещены, — говорила мама, — за них сажали!»

Кто сажал? Теперь знаю — апологеты сталинского ампира. Сам же Сталин, говорят, втайне от общественности любил слушать обоих, одного из них — особенно.

До сих пор помню их песни наизусть. И «Дуня, люблю твои блины!», и «влюблённо-бледные нарциссы и лакфиоль». Что такое лакфиоль, я тогда не знал. Да и зачем? И так всё было понятно. Теперь знаю: красно-жёлтая фиалка.

Ну и: «Рысью марш! — команда подана. Слышен шашек перезвон…»

Сейчас, когда по телефону иногда говорят: «Пока, до созвона! — или — перезвона!» я понимаю сказанное именно в том, вертинском духе — маршевом (легко и бодро). И появление «лилового негра», который подаёт манто, я понимал правильно: как страшную трагедию.

Потом я узнал, что в этом месте Маяковский смеялся: «Еловый негр!»

Ещё я узнал о том, что Вертинский как попсовый певец грубо задвинул в тень некоторых поэтов Серебряного века. Кто так мог сказать?!

Лиловый нэгр!

В кругу моих школьных друзей, впоследствии расширенном за счёт новых друзей — из художественных вузов, и в первую очередь из Архитектурного института, — застольное пение было делом привычным. Пели советские песни, в основном довоенные и послевоенные; слушали записи Окуджавы, Кима, Галича, Высоцкого, пели вместе с ними. В этой застольно-песенной обстановке и возникло желание спеть свои собственные, «личные песни — об общей бездне».

К тому времени я уже сочинил одну песню — «Пишет вам Маевский, пишет вам Журавский». О вводе войск в Чехословакию. Песня оказалась подражательной — в духе Высоцкого, да и певец из меня был — так себе. А вот Липский хорошо играл на гитаре и пел хорошо: «Свеча горела на столе, свеча горела». «А ты попробуй, — сказал я однажды Липскому, — спеть что-нибудь своими словами. То есть — моими». Вот мы и попробовали. Не верится, что с тех пор прошло 43 года.

Признаюсь, что мне, автору слов, слушать эти песни трудно. По причине невозможности исправить многие слова. Ибо из песни, как говорится, их уже не выкинешь. Поэтому-то я и предпочитаю к этим песням не возвращаться. Невыносимо выслушивать сотню плохих строчек, чтобы выслушать затем несколько хороших. Каких? Ну, например:

На одной стоит ноге

Конь, идущий буквой «ге».

А на трёх ногах стоит

Тео-тео-о-долит!

Или:

Я там был, и вы там были,

но на полпути свернули.

Только омут замутили

и над омутом сверкнули!

Не помню, чтобы мы за столом пели хором Дилона, Битлов (кроме «Yellow Submarin») или Саймона с Гарфанкелем (Гарфункелем — так мы его дразнили). Хотя их песни также вдохновляли нас на сочинительство. И — песни Рахманинова, например «Песня разочарованного». У нас — «Песня разочарованного идиота». И — песни Мусоргского. В одной нашей песне про Мусоргского пелось: «По нему всему видать, что, видно, это — очень скромный человек» (Модест). Затем: «По его лицу видать, что, видно, это — очень грустный человек» (портрет кисти Репина). И: «По его глазам видать, что,