Личные песни об общей бездне - Виктор Станиславович Коваль

Нашему совместному сочинительству сопутствовала территориальная близость Сретенки Липского и моей Неглинки. И — родственная служба наших родителей.

Наши с Андреем отцы были кадровыми военными, прошедшими всю Великую Отечественную войну и в частности — Финскую, где мой отец был танкистом, а дядя Женя Липский — автоматчиком в белом маскхалате. Не исключено, что их пути пересекались — там, в Финляндии, в 39-м.

Однажды я предложил дяде Жене такую гипотетическую картинку: дядя Женя вместе с другими, такими же, как он, автоматчиками, бежит на лыжах вслед за нашим танком.

— Ребята! — умоляюще кричит дядя Женя танкистам, и в их числе — моему отцу, водителю танка. — Возьмите нас на борт! Ну что вам стоит?!

— Беги, беги! — отвечает мой отец. — Нельзя, чтобы пехота наши смотровые щели загораживала!

Дядя Женя сказал, что тогда, в Финляндии, всё было с точностью до наоборот: автоматчики бежали прочь от наших танков, потому что танки горели и трещали, как «сухие ёлки»!

Как-то пришлось мне бежать на лыжах вместе с дядей Женей и Андреем Липскими — по заснеженным просторам пансионата «Клязьма». Бегу, чувствую, что не моё это дело — лыжи. А те — Липские — ну точно как автоматчики в Финляндии. Несутся как угорелые.

Несмотря на то что певцом я был никудышным, однажды мне всё-таки пришлось спеть на широкой публике — по замыслу режиссёра Юрия Степановича Чулюкина («Девчата», «Неподдающиеся», «Королевская регата»).

Тогда (в 1963 году) я играл в его телевизионном спектакле «Волшебная шкатулка» по мотивам повести Короленко «Дети подземелья». Трактирный мальчик за мытьём посуды поёт о своей безрадостной участи. Спектакль шёл в прямом эфире, но пел я под фонограмму — свою же собственную. Песня записывалась на Пятницкой, в Центральном доме звукозаписи. Автор слов — Ю. Чулюкин, композитор — А. Островский («А у нас во дворе»). Он же, Аркадий Ильич Островский, дирижировал оркестром и одновременно играл на рояле и в особо лирических местах — на клавесине. Я пел: «На дворе бывает дождик, и теплее жить в дому. Очень плохо, очень плохо человеку одному». Среди прочих запомнилась строчка: «Изловить бы мне синицу — не отдал бы никому!» Ну и припев: «Очень плохо, очень плохо…» Песня замолкает — в трактир входит роскошный бродяга (артист Яковлев), весёлый фокусник…

До сих пор пребываю в ужасе от этой экзотики: в 1987 году Юрий Степанович Чулюкин трагически погиб без объяснённых обстоятельств — в Мапуту, в Мозамбике.

Вспоминаю домашний театр на квартире у художников Димы Константинова и Лены Андреевой. Игралась пьеса «Репа» моего сочинения. Липский как действующее лицо («Пёс») поёт: «Репа — источник жизни и света, репа — метафора гроба и склепа! Репа — сжигает сердце дотла, у Репы — мохнатая сверху ботва!»

«Пёс» и «песня» — эти слова мне давно хотелось соединить в каком-нибудь литературном виде, подчеркнув их поэтическое родство. От таковой затеи остался один лишь мой рисунок на папке с песенными текстами: пёс воет на луну. Похожий по сюжету рисунок я наблюдал на крышке нашего трофейного патефона «Victor» — у граммофонного раструба сидит пёс, слушающий голос, оттуда исходящий. «His Master’s Voice».

До 1988 года песни исполнялись в домах друзей, в мастерских художников и однажды — на сцене Правления Союза художников СССР на Гоголевском бульваре. Затем, уже в составе поэтической группы «Альманах», наши песни вышли на широкий простор всамделишных театральных площадок — Театра им. Пушкина, ДК Зуева и Театра кукол на Спартаковской.

Об их ненамеренной театральности скажу, что да, во многих песнях имеются свои кулисы, задник, вертящаяся сцена и dues ex machine.

Некоторые песни после долгой над ними работы выкидывались в мусорную корзину. Оттуда, из этой корзины, до меня до сих пор доносится одна, самая навязчивая и ненавистная мне строчка: «Меня пугают все мои знакомые: — Нас одолеют скоро насекомые!» И — к сожалению, строчка, актуальная до сих пор: «И даже тот, кого не понимают, при встрече мне руки не подаёт».

Наша первая песня была написана в 1970 году, а последняя — в 1988-м. Получается так, что возникли эти песни в период безнадёжного застоя, а иссякли в разгар перестройки, дарующей надежды.

Не нравится мне такая зависимость.

«Но Бог судил иное».

Паровая баллада

Это кто кричит усат:

«Стоп, машина, стоп — назад,

Впереди предательские мели!»

Кто на мостике орёт:

«Стоп, машина, стоп — вперёд!»

Кто такой сердитый и умелый?

Это я веду машину,

Капитан неустрашимый,

Это руки мои сжимают медный штурвал

Кто там огибает взрыв,

Стоп, машина, стоп и вкривь —

Кто это исторг огонь из палки?

Кто брони таранит кость,

Стоп, машина, стоп и вкось —

Кто это горит в могучем танке?

Это я веду машину,

Командир неустрашимый,

Это я в несгораемом шлеме

В танке сижу!

Вот над облаком взвились —

Стоп, машина, стоп и ввысь —

Два крыла из лёгкого железа.

В три погибели согнись —

Стоп, машина, стоп и вниз —

Головою в сердцевину леса.

Это я веду машину,

Я пилот неудержимый,

Это мой бесподобный штопор

Видит лесник

Будем мёртвы, будем живы —

Вечно водим стоп-машины

Мы диктаторы медных железок

Песню поём:

     Глубоко в сырой могиле

     Славим мы машинный пар

     Самовар — наш перпетуум-мобиле

     Голова — наш лучший самовар!

Товарищ подполковник

— Товарищ подполковник,

Разрешите обратиться:

Над казармою летает

Обезумевшая птица.

Птица гадит на фуражку

Бесподобного кумира —

Что же делать?

— Не робей, ребята, смирно!

Иванов, наполнить фляжку,

Панасюк, умыть кумира,

Эй, кумир, сменить фуражку.

Не робей, ребята, смирно!

— Товарищ подполковник,

Разрешите обратиться:

Товарищ подполковник,

Разрешите похмелиться —

Птица гадит на продукты,

Провианты все протухли! —

Что же делать?

— Не робей, ребята, смирно!

Иванов, во имя мира —

Объявить войну войне!

Почему кумир в говне?!

Панасюк, тащи обоймы!

Не робей, ребята, вольно!

     — Товарищ подполковник,

     Вы мне