Сорока и Чайник - Артём Скороходов

— Но господин капитан!.. — возмутился краснолицый.

— Извините, господин граф. Вы слышали ответы наших курсантов. Не доверять слову будущих офицеров я не могу. Я абсолютно уверен в правдивости и чести этих господ. Посему прошу меня простить, у меня крайне много дел. Господа, у вас остались еще вопросы к курсантам?

— Никак нет, — усмехнулся офицер-авиатор и направился из кабинета, улыбаясь в усы.

Краснолицый помолчал, стал совсем пунцовым, но тоже пошел наружу. Выходя из кабинета, он хлопнул дверью.

Когда все затихло, в кабинете остались только Улицкий и курсанты. Начальник училища скептически поглядел на курсантов.

— Балбесы, — негромко сказал он и расстроенно покачал головой. — Вольно. Свободны. Сорока останься.

— Присаживайся, — сказал Улицкий, когда они остались вдвоем. Потом он снял перчатки и бросил на основательную дубовую столешницу.

Тон его голоса не предвещал ничего хорошего. Фёдор осторожно сел на предложенный стул. Фингал снова зачесался.

— Ознакомься, — начальник пододвинул к краю стола лист бумаги, а сам откинулся на спинку кресла. Достал из стола трубку, развязал кисет с табаком. Спустя несколько секунд по кабинету распространился душистый запах вишневого табака.

Заключение дисциплинарной комиссии… курсант Фёдор Сорока… за систематические нарушения дисциплины и неудовлетворительные показатели в учёбе… к отчислению…

Шестеро преподавателей — за, трое — против, воздержавшихся — нет.

— Что? Как? — Фёдор не верил своим глазам. — В смысле к отчислению?

— Что тебе не понятно, курсант?

— Господин капитан первого ранга, но как же это?

— Сорока, я тебя предупреждал? — голос Улицкого был холоден.

— Но я к нему даже пальцем не притронулся.

— К кому?

— К княжонку этому.

— Это-то тут причем, Фёдор? Ты где вчера вечером был? Отвечай.

— В салоне…

— В салоне. И тебя там видели. И как ты пил со своим дружком видели. И с девицами танцевали. А потом дрался. И дворника к воздушному шару привязал.

— Но я же…

— В общем всё. Это всё, Фёдор. За два месяца до выпуска… Я же тебя просил… Эхх… На собрании тебя защищал только я и капдва Сумов. Ну он-то понятно, ты единственный, кто по мишеням на стрельбище попадает. Еще прапорщик Зиберт почему-то. Но все остальные… Мне тут принесли твой табель. Навигация — неудовлетворительно. Артиллерийское дело — неудовлетворительно. Занятия по тактике… Вот, полюбуйся. Физическая подготовка, стрельба, фехтование, тут ты молодец, а по остальным? Дьявол! Из тебя бы мог получится прекрасный офицер, я же вижу. В тебе есть то, на чем держится наша Империя… Но ты всё, пардон, просрал. Я ведь знал твоего деда. Еще лейтенантом под его началом служил. Ты ведь очень похож на него…

— Но может…

— Нет, курсант. К вечеру освободи комнату в общежитии. Документ подписан, и я уже ничего не могу сделать.

— Но я не могу вернуться к отцу…

— Так раньше надо было думать, Сорока. Свободен.

Интермедия 2

Сегодня была очередь в Управление по Налогам и Сборам Курортного района городской управы. Не самый плохой вариант. Кузьма Афанасьевич приехал к зданию вчера поздно вечером и подошел к закрытым чугунным воротам. Огляделся и не заметил ни одной живой души. Это было слегка необычно. Часто парочка или тройка самых отчаявшихся уже стояли у ворот, дожидаясь утреннего приёма.

— «Завтра будем первыми. Не повод ли для радости?»

Кузьма Афанасьевич сел на парапет, положил рядом бумаги, которые ему поручили завтра подать на рассмотрение. Достал из внутреннего кармана фляжку и отхлебнул. Поправил в кармане бутерброд, завернутый в чистый носовой платок. Сразу захотелось его съесть, но это было явно преждевременно. Под утро, в час Волка, с четырех до пяти голод бы стал нестерпим. Пусть полежит, никуда этот бутерброд от него не денется.

— «Там какая-то бумажка к воротам прикреплена. Пойди проверь.»

Кузьма Афанасьевич вздохнул и подошел к клочку бумаги, который вяло шевелился на ветру.

— «Да это же…»

«Петр Иванов сын, — прочел Кузьма Афанасьевич. — Луперкаль Вадим, Эрнесто Сантьяго, Кукущкин Ванька…»

— «Да это же… список. Список тех, кто занял очередь. Заняли очередь, вписали себя в бумажку и ушли».

Кузьма Афанасьевич усмехнулся, скомкал лист, достал огниво, несколько раз щелкнул кремнем. Пламя быстро вцепилось в бумагу. Старик положил ее на мостовую и немного погрел руки. Потом стоптанным ботинком размазал пепел по камням. Сел на свое место, завернулся потеплее в плащ и принялся ждать.

Через час к воротам подошел парень и растерянно посмотрел вокруг.

— Тут эта… списочек был…

Кузьма Афанасьевич лишь пожал плечами. Парень походил вокруг, подумал. Уселся рядом и сказал:

— Я за вами буду.

Кузьма Афанасьевич утвердительно кивнул и замер, глядя ровно перед собой.

Глава 3

Фёдор облокотился на парапет крыши и задумчиво рассматривал ночной Лосбург. Тихо подошла Инга и встала рядом. Ярким пятном вдалеке светился дворец Императора и находящийся рядом Собор Иакова. Оставляя густой дымный след, над ночным городом плыл дирижабль.

— Тео, не расстраивайся. Жизнь-то не кончилась.

Федор покивал, сплюнул вниз на тёмную холодную улицу.

— А может всё-таки к отцу…

— Нет, — резче чем хотел прервал ее Фёдор.

Потом повернулся, посмотрел в ее зеленющие глаза, на снежинки, блестящие на меховой шапке, на красные от мороза щеки.

— Мелкий, ты не переживай. Я всё понимаю. Сейчас обустроюсь, сниму комнату. Насчет денег не волнуйся, есть у меня пара вариантов. Всё будет хорошо. Ты права… Просто… Не знаю…

— Пойдем в комнату? А то замерзла.

— Иди, я сейчас спущусь. Поставь чайник.

Девушка прижалась к нему, шмыгнула носом и, кутаясь, пошла к выходу с крыши. Парень глядел вниз. Темная, тихая улица. И никого. Только снежинки кружат в свете одинокого фонаря. Фёдор сжал кулаки, костяшки побелели. Черты лица стали жесткими, на скулах играли желваки. При каждом выдохе вырывалось облака пара. Внезапно всё прошло. Фёдор закрыл глаза и медленно выдохнул. Губы скривились в презрительную ухмылку.

— Хрен им, — тихо произнес он и пошел к выходу с крыши. Там внизу, в маленькой тёплой комнате, Инга ставила на печь медный чайник и задумчиво смотрела на банку с заваркой. Осталось ровно на один раз. Завтра надо зайти в бакалею за чаем и крупой.

* * *

За окном стемнело, снежинки кружили вокруг фонаря. Тишину нарушало тихое бульканье в котелке и потрескивание угля в печке. Инга сильнее закуталась в платок, сделала лампу посильнее и продолжила шитье. Сегодня один из зрителей в кабаре так разошелся, что полез на сцену. Гус быстро его спихнул назад, под хохот остального зала. Никто не пострадал кроме в дым