Молот Пограничья. Книга VI - Валерий Пылаев

Глава 3

— Сегодня мы прощаемся с человеком, чье имя навечно вписано в историю Пограничья.

Голос императора — тяжелый, усиленный магией так, что вибрировало где-то в ребрах — прокатился над кладбищем и затерялся где-то среди могил. Отражаться тут было не от чего: чугунная ограда осталась далеко за спиной, а деревья, голые и черные, глотали звук, не возвращая.

Я стоял в четвертом ряду от могилы — достаточно близко, чтобы видеть лицо государя, и достаточно далеко, чтобы не отсвечивать. Последнее, впрочем, удавалось скверно — на меня пялились, как на медведя в цирке… Или даже на некромедведя, вздумай кто-то притащить такую тварь в город на потеху местным. Дядя расположился по левую руку, Сокол — справа. Он явно до сих пор считал свои долгом оберегать меня от посягательств, хоть ретивым барышням сейчас и было не до этого.

Жихарь остался где-то позади — наверное, решил, что не вышел физиономией стоять рядом с благородными господами.

Хоронили одного Буровина. Видимо, упокоиться между храмом и набережной, среди могил отцов-основателей города заслужил только он — солдат и ополченцев еще вчера устроили на другом кладбище, на самой окраине Орешка. Тихо, рядами, по-военному, без речей и важных гостей из столицы.

Гроб стоял закрытый. И наверняка большинство из тех, кто пришел проводить полковника в последний путь, думали, что дело в ужасных ранах, оставленных на теле когтями и зубами упырей.

Но на самом деле тела под крышкой не было вовсе — от него почти ничего не осталось. Разве что горстка черного пепла, перемешанного со сгоревшим порохом, гильзами и пылью с камней, которые Буровин так и не сдал армии мертвецов. Не знаю, положили в гроб доспехи, или нет — больше класть было нечего.

— Полковник Буровин отдал этому городу двадцать три года жизни, — продолжил император. — И последний свой бой принял здесь, на стенах крепости, которую защищал так, как защищают собственный дом.

Его величество стоял не на возвышении, а на земле — как и все остальные. И если уж никто из местных чинов или гостей из столицы не потрудился озаботиться хоть каким-то помостом, значит, так и было задумано. И спланировано до мелочей — как и сама речь императора.

Спокойная, в меру длинная, однако без лишних витиеватостей и переживаний напоказ. Скорбь государя выглядела так, как ей и подобало выглядеть: суровой, тяжеловесной и нисколько не разбавленной ненужными слезами. Пожалуй, даже почти искренней — настолько, что я ей поверил.

Наверное, оттого, что нечто похожее чувствовал сам.

В прежней жизни подобные чувства мне были почти недоступны. Гибель преторианца из легиона означало лишь то, что на его место встанет другой. Новая машина войны сменяла сломанную, и схватка продолжалась. В отличие от ярости, скорбь — ненужный, плохой инструмент, и от него отказывались даже те, кто еще недавно мог называть себя людьми.

А я… Я тоже был скорее машиной — только более совершенной, могучей и неуязвимой. Убить Стража почти невозможно, и когда столетиями носишь на плечах штурмовой доспех весом чуть ли не в полтонны, понемногу привыкаешь к мысли, что смерть — это всего лишь расход ценного, но все же восполнимого ресурса.

Здесь все было иначе. Гибель Буровина стало очередным напоминанием о том, что тело Игоря Кострова хрупкое и уязвимое. Зато оно способно ощутить то, что сейчас разливалась где-то глубоко внутри.

Что сейчас чувствовали все вокруг — даже те, кто пришел сюда только лишь соблюсти положенные по случаю формальности.

Толпа слушала. Офицеры гарнизона расположились ближе всех к могиле. Дальше — столичные гости вперемежку с местной знатью. Орлов стоял чуть в стороне, опираясь на трость и не сводя единственного глаза с двух неприметных господ в штатском.

Канцелярский дух от них я почувствовал даже раньше, чем прощупал Дар — почти одинаковый у обоих. Не слишком крутые, ранг третий-четвертый. Не иначе — столичные чинуши. Или сыскари. Неудивительно: раз уж даже государь пожаловал на Пограничье — самое время слегка как следует потрясти здешних аристократов, урядников, купцов, армейские чины… В общем — всех.

Судя по мрачной дядиной физиономии, он сейчас думал примерно то же самое — с той только разницей, что наверняка уже заранее записал меня в виноватые и сейчас прикидывал, как избежать государева гнева.

Осторожничал сверх всякой меры — как и всегда.

— … Крепость Орешек — форпост империи на границе с Тайгой, — Голос императора в очередной раз вырвал меня из раздумий, возвращая обратно на кладбище. — Почти пять веков она стоит на этом месте, и почти пять веков здесь умирали за отечество — задолго до того, как мои предки перестали называться царями. Солдаты и офицеры умирали потому, что за крепостью не только страна, но и дома. Их собственные жилища.

Здесь государь нисколько не покривил душой: Буровин погиб, защищая людей и город, а не просто точку на карте. Может, старик и был не безупречным воякой и образцом офицерских достоинств, но дело свое знал — и сражался до последнего, даже в смерти прикрывая собой солдат.

— Во все времена границы империи держались на людях. На тех, кто выбирал стоять, когда проще было уйти. И их мужеству нет предела, — снова заговорил император. И закончил уже тише, почти обычным голосом: — В этом я убедился лично. Покойный Михаил Петрович принял командование в трудное время. И даже Тайга проснулась, он не жаловался. Не просил перевода. Не пытался удрать в столицу и доживать свой век на кабинетной должности — хотя, полагаю, это облегчило бы ему жизнь.

Сокол едва слышно усмехнулся. Видимо, тоже заметил, как изящно его величество ввернул в надгробную речь то, о чем не не просил Буровин — и при этом умолчал, о чем Буровин просил. Крепости уже не первый год не хватало людей — однако Москва оставалась глуха и слепа. Рапорты полковника наверняка пылились где-то в кабинетах или даже покоились под ножками столов и кресел, сложенные в восемь раз… до недавнего времени.

Как говорят местные — пока жареный петух не клюнул.

— Когда Тайга обрушилась на Орешек армией мертвецов, полковник не отступил. Мне докладывали — и