Мемуары - Станислав Понятовский

Добравшись в тот же вечер до Граудентца, мы немедля направились к кастеляну Кульма Чапскому и стали обсуждать с ним обстановку, причём с обеих сторон проявлялась величайшая сдержанность.

Я настаивал, главным образом, на временном запрещении любым войскам входить в город и даже приближаться к нему. Это предложение, всеми одобренное, быстро превратилось, однако, в пустую болтовню, ибо как раз в то время, что я говорил, примерно четыреста гусар и драгун князя Радзивилла, воеводы Вильны, прошли через город.

Епископ каменецкий Красинский заметил мне весьма насмешливо:

— Сударь, я в совершенном отчаянии от того, что не знал раньше такого ярого правозащитника, как вы. Мы непременно пригласили бы вас два года назад, когда подвергались гонениям в трибуналах.

Я ответил следующее:

— Я достаточно хорошо себя знаю, господин епископ, чтобы не понимать, что я не в состоянии покровительствовать кому бы то ни было, а уж законам и подавно. Но я научился жить по законам и готов умереть, поддерживая законы. Равным образом я не намерен терпеть насмешек и готов заставить замолчать насмешников, когда они задевают меня.

Эти слова, произнесённые весьма запальчиво, подействовали на присутствующих. Чувствуя себя слишком разгорячённым для того чтобы продолжать деловые переговоры, я откланялся.

На следующий день, 26-го, поскольку войска переправлялись через реку и продолжали прибывать (в том числе, войска воеводы Киевщины, состоявшие из казаков, и другие), русский генерал Хомутов явился в город, чтобы встретиться с сенаторами, которых он рассчитывал там найти. Не обнаружив их, генерал приехал к старосте Мирахова и ко мне, и, в присутствии собравшихся у нас дворян, спросил, что означает всё это скопление различных военных отрядов? Он сказал, также, что не считает вверенные ему склады в безопасности, и если нет возможности воспрепятствовать войскам занимать город, ему ничего не остаётся, как тоже вступить в Грауденц.

Мы ответили генералу, что войска эти не подчинены ни нам, ни нашим друзьям, и мы никак не можем распоряжаться ими, и что староста Мирахова Пшебендовский и воевода Померании Мостовский специально запретили своим отрядам входить в пределы города, и даже оставили их на том берегу реки, потребовав того же от остальных.

Хомутов отправил своего адъютанта к большой группе сенаторов, находившихся в Таупно, у старосты Грауденца, с тем, чтобы объявить им то же самое, что он сам заявил нам. Получив совершенно неудовлетворительный ответ, он сказал, что русские войска войдут в город.

Господин де Гольц, староста Тухеля, вскоре прибыл ко мне, и просил нас объединить усилия с ним — чтобы помешать вступлению в город русских. Я ответил ему на это, что могу лишь присоединить свои настоятельные просьбы к его просьбам отложить движение войск генерала Хомутова, если де Гольц обещает удовлетворить все возможные жалобы, связанные с прибытием завербованных и отрядов республики.

Это я и сделал, написав соответствующую записку. Но видя, что войска продолжают прибывать, генерал, невзирая на мою просьбу счёл необходимым ввести свои части и запретил впускать в городские ворота вооружённых ружьями людей, не ставя при этом никаких препон кому бы то ни было из дворянства; безопасность города требовала предосторожностей в связи с огромным числом войск, его окружавших или находившихся уже внутри городских стен. При этом генерал Хомутов вновь заявил, что не намерен никак вмешиваться в заседания сеймика или чинить им какие-либо препятствия, и что его войска покинут город в ту самую минуту, что уйдут другие отряды.

В это время прибыл воевода Кульма Кретковский, и переговоры были продолжены. Я сказал, что будучи убеждён в благородных намерениях русской императрицы блюсти наши законы и привилегии, я нисколько не сомневаюсь в том, что русские войска действительно выйдут из города тотчас же после того, как это сделают все остальные.

Епископ Каменецкий заметил мне, что склады не подвергаются ни малейшей опасности.

Я ответил ему, что раз события продолжают развиваться, возможны любые случайности и, в том числе, возникновение огня, от которого генерал Хомутов, естественно, и хотел бы обезопасить склады.

Епископ сказал на это:

— Если что-либо и может сгореть, то это чья-либо шкура, а уж никак не мука и не овёс.

Я ответил:

— Быть может, вам, сударь, удалось изучить ремесло войны лучше, чем мне, но, насколько я понимаю, огонь легко может возникнуть там, где стреляют из ружей. Я буду, однако же, в восхищении, сударь, если вы лучше обучите меня ремеслу солдата.

Придя в замешательство от этой шутки, епископ сказал, извинившись:

— Что ж, прекрасно, мы прикажем нашим отрядам немедленно выйти из города. Отвечаете ли вы за то, что русские части выйдут тоже?

Я ответил:

— Полагаю, что в этом можно не сомневаться. Но надо реально обеспечить уход всех войск и милиции, а просто заявить «мы прикажем выйти» — недостаточно. Мне известно, что в городе находятся военачальники, но кто конкретно командует отрядами республики, в присутствии которых здесь я не вижу ни пользы, ни необходимости? Кто распоряжается людьми князя Радзивилла, прибывшими из Литвы? Необходим реальный план действий.

Тут воевода Киевщины, не открывший до тех пор рта, произнёс:

— Я ничего не говорил, не вмешивался в спор, но уж коли речь зашла о военачальниках, то я — один из них, и я очень удивлён, что вы, сударь, генерал иностранной службы, критикуете действия коронного гетмана... Пожелай мы прибегнуть к насилию, мы могли бы опередить русских, занять город, и они нас отсюда не вытеснили бы.

Я ответил ему:

— Если я и упомянул о гетмане, то потому лишь, что родился поляком — прежде, чем сделаться генералом иностранной службы. А военачальников я затронул потому, что прежде, чем составлять план, необходимо знать, кто способен осуществить его. Что же касается захвата города, то, если этого не случилось вчера, это могло бы, возможно, произойти сегодня — не сделай русские этого раньше.

На это епископ снова заметил:

— Тогда, по крайней мере, ссоры были бы местными, и иностранцы не вмешивались бы в них. От руки земляков умирать, во всяком случае, приятнее...

Ответив на эти слова одной лишь улыбкой, воевода Кульма, который с самого начала и до конца стремился выглядеть миротворцем, не поддерживая ни тех, ни других, заявил, что он просит нас набросать для него возможный план действий.

Мы это и сделали.

На следующий день нам этот план вернули с единственным ответом: речь может идти исключительно о выходе из города войск, и ни о чём