Янтарная плоть - Мари Пяткина

А на берегу дрались не боксёры и не монстры. Это хранители янтарного мира впервые вступили в бой с нашествием варваров-архаиков, своих давних предков. Одни прионы против других. Они не ослабли в потоке времени, просто стали иными, менее агрессивными, научились мирно сосуществовать, привыкли вдоволь получать единственное, недоступное в изначальной форме: эмоции. Хранители сживались с носителями, а не порабощали, взамен дарили блага: усиливали слабые стороны, помогали с адаптацией и выживанием, щедро расплачивались с носителем, как с арендодателем. Улучшали свой дом, украшали и чинили, как заботливый жилец. И сейчас они работали на полную: янтарный Страж не мог поглотить и убить серебряного монстра, ни проткнуть твёрдой плазмой, ни сжечь горячей. Усиленный камланием, зверь слишком быстро регенерировал и менялся на глазах, вытягиваясь, теряя прежние очертания — подбирал идеальную форму боевой адаптации. Глотка Сути поглотила столько янтарной плоти, что выросла сама и теперь жрала Стража заживо, откусывала плазму гигантскими кусками, не прекращая ни на минуту набивать ненасытную утробу.

Каа снова поразилась, каким увечным было Брюхо, уничтоженное стаей. С этим зверем не справиться никому, разве только Крошик его снова усыпит, взмолившись к Хранителям крови и почвы.

Но и архаики не дремали: откусывали, отщипывали, переподчиняли своих слишком мягких цивилизованных потомков в серебряной плоти и восполняли потери. Силы Страж получил не от камланья и молитвы — от взрыва и закупоренных энерготочек. Постепенно янтарный Страж со всех сторон обглодал серебряного монстра, откусил ему конечности и хвост. Новых лап не проклюнулось, вместо этого серебряное тело вытянулась в гигантского змея, и теперь два змея схлестнулись насмерть на берегу мёртвого озера, круша лес, дробя камни, взрывая землю. Они стали мутными, едва различимыми в темноте и клубах поднятой пыли даже для зорких глаз. Каа знала, что всё живое в радиусе многих километров бросилось прочь от битвы странных чудищ, тех врагов, которых нельзя убить. Уведёт ли матриарх стаю? Она и сама бежала бы, да сил не хватало. Стрёмная баба была права — Каа нездорова. Она допила свою колу и взглядом поискала ещё. К сожалению, осталась всего одна баночка, её трогать не следовало, этот стратегический запас мог понадобиться другим, ещё более слабым.

— Я уже ничего не вижу, — страдальчески сказала Катерина. — Только слышу, как всё ходуном ходит. Ни бинокля, ни сканера, ни тепловизора. Я в вашей компании — слабый элемент.

— Ты — лу-учший элемент и такая красавица, — заверил её Крошик, — что я бы ради тебя вырос, и стал большим, пу-ушным и толстым. Но ты всё равно не сможешь отложить в меня яичко, чтобы я его чесал. Очень жаль.

Он схватил Катерину за короткий ёжик ирокеза и прижался животом к бритому затылку, очевидно, транслируя собственное видение. Каа фыркнула, покачала головой, и вдруг осознала, что ей, словно маленькой, смертельно хочется домой, к маме, сестре и отчиму с его скучными книжками и грубыми замашками. Пускай бы мама ругала за то, что она полезла в передрягу, Каа согласна слушать, как ругают от любви и беспокойства. Или хотя бы залезть в нору к стае и улечься среди горячих пушистых мустов, зажав в подмышках матриарха, Белого и старших самок. Они бы лизали её, а она чесала носы, гладила морды и загривки. Кучей, в тепле и любви, можно спать даже в самые суровые холода. Но здесь не было никого, кто её любил, и она подлезла под безвольную руку учителя, умостив голову ему на плечо. Рука ободряюще дотронулась до спины и снова упала.

Она искоса смотрела, как гигантские змеи на дальнем берегу наносят взаимные удары, попеременно отшвыривая и пожирая друг друга, слипаются и разлипаются для нового укуса, переплетаются телами и вновь расходятся, набирая разгон. Вокруг поля боя носилась мошкара сродни той, что разрушила станцию, пыталась атаковать врага разрушительными длинными лапами, но тот, играючи, проглатывал неуязвимых монстров целиком, ломая крылья и конечности, и тут же впивался в янтарную плоть противника. От нового удара Глотки янтарный Страж рухнул в воду у берега с такой силой, что Каа всем телом ощутила толчок, как при землетрясении. Зашипела, испаряясь со зловонием, гнилая вода, вздыбилась волна и покатила на них.

— Ложись! — крикнул Крошик.

Катерина упала навзничь, рядом с учителем, подмяла под себя шамана, вцепилась в камни и прижала голову. Цефалот крепко захлопнул створки. Их тряхнуло, окатило горячей водой, но никого не смыло, только Натан перевалился на бок, резко качнувшись вниз и в сторону. Каа не услышала сквозь воду в ушах и носу, скорее, рукой почувствовала — что-то хрустнуло у него внутри, словно позвонок сместился. Откашлявшись, она протёрла глаза, глянула на учителя и поняла: его шея сломана, застыла под неестественным углом, губы сжались. Паразит слишком сильно вцепился в камни, а расслабленное тело — нет, вот его и тряхнуло волной…

— Ерунда, царапина, — солгала она зачем-то, прекрасно зная, что это конец, и Натан никогда больше её не похвалит и не пожурит, не расскажет историю, не поделится научным фактом. Да и вряд ли слышит. На глаза навернулись злые слёзы от несправедливости жизни.

— Где девчонка? — хрипло крикнула Катерина, откашлявшись.

— Здесь, — ответил Крошик. Он то её видел.

Вдруг янтарный змей прекратил атаку, позволяя серебряному жрать своё брюхо, и стал тянуться вверх, словно в попытке убежать. Крошик замер с открытой пастью, Каа тоже насторожилась. Страж вытянулся так далеко и тонко, будто собирался уйти в космос, либо проткнуть облака, заполонившие небо. А затем тонкая лента плазмы упала вниз и стала пеленать серебряного зверя как младенца или мумию. Оборачивала со всех сторон, и всё пеленала, и оборачивала, а те куски, которые он вырывал, тут же заполнялись новыми. Плазма текла, обнимая врага, бинтуя, как одно огромное больное место, сотворяя кокон. Всё новые и новые слои янтарного бинта увивали длинное, покрытое свежими и старыми ранами тело серебряного зверя, пока оно полностью не скрылось. Сжалась под давлением бинта огрызающаяся огромная пасть Глотки Сути. Вскоре в медовом коконе исчезла вся кудлатая голова с отростками и длинным носом мозгоеда, а лента моталась, и моталась, и моталась.

— Нет, нет, только не это, — с негодованием забормотал Крошик, сжимая перепончатые лапки. — Этого просто не может быть, потому-у что это невозможно. Ну-у давай, Глотка, прогрызайся!

Зверь не прогрызся, кажется, просто не мог, словно враз обессилев, и