Фронтовой дневник (1942–1945) - Василий Степанович Цымбал

Вчера получил сварливое письмо от Тамары. Опять жалобы на Юру и ругань меня. Как все это ужасно надоело. Стало безразличным. Хочется к черту порвать все и после войны жить с матерью. Я так и ответил Тамаре.

17 августа [1943 г.]

15 августа наши войска взяли Карачев, вчера – Жиздру. На Харьковском направлении ожесточенные бои с контратакующими силами противника.

15 августа с 9 ч. вечера и до 12 ночи было полное лунное затмение. Был теплый и ясный вечер. Мы с Никитиным сидели у блиндажа, смотрели, как на Луну надвигается тень Земли и как Луна постепенно ущербляется с восточной стороны. Никитин вспоминал свою юность и рассказывал, как он с двумя своими товарищами был влюблен в 17-летнюю девочку Оленьку, дочку учительницы, как втроем они спасали ее в Лабе, где она, купаясь, попала в водоворот и чуть не утонула. Потом в Лабу приехал полк, и за Оленькой стал ухаживать один командир, оттирая молодых ее поклонников. Потом через несколько месяцев они увидели, что Оленька беременна. Она как-то при встрече поведала, что ее командир увлек вечером на обрывистый берег, и она сама не знает, как это случилось, соблазнил ее. Потом она уже каждый вечер сама стала этого хотеть. «Глядя на ее лицо, покрывшееся веснушками беременности, – говорил Никитин представляя, как она ежедневно «стала хотеть», – я испытывал к ней чувство гадливости. И сейчас мне противно, что так гадко закончилось мое первое и сильное юношеское увлечение. Мы все трое были влюблены в нее романтически и чуть ли не боготворили ее, боясь даже поцеловать ее, а она, оказывается, сука, хотела каждый день. Все они, сволочи, такие», – закончил он и смачно плюнул.

Вчера ездил в станицу Северскую за получением культимущества. Ехал в кабине вдвоем с шофером. Машина шла быстро. Изредка на полях женщины молотили хлеб. Кое-где уже были вспаханные поля. Отцветали подсолнухи, высыхала под жгучим солнцем трава, наливался соком созревающий виноград. Мы несколько раз останавливались у виноградников, чтобы сорвать несколько кистей. Но спелых было еще мало. Вернулся часов в 9 вечера, очень устал от длительной тряски в машине.

Сегодня вновь получил от Тамары письмо – тоже сварливое и какое-то отчаянное. Мне стало жалко ее. Она пишет, что, очевидно, забеременела при встрече со мной, т. к. 25–26 должна была быть менструация, а ее нет. Это еще больше затрудняет положение. К весне война вряд ли окончится. Тамара, родив, зарежется без меня с ребенком. Юре станет жить еще труднее, а людская молва припишет мне «чужого» ребенка, несмотря на то что это я при встрече постарался. А может быть, до меня кто-нибудь старался.

19 августа 1943 г.

Сегодня «Спас» – Преображение. На моей родине это был престольный праздник. Мы, подростки, ходили к церкви, где было много народу, колокольного звона и, главное, целая ярмарка вокруг церкви с полными возами самых разнообразных яблок, янтарного меда в сотах, арбузов и всякой другой снеди. Наша миссия состояла главным образом в том, чтобы натаскать как можно больше яблок, арбузов и дынь у зазевавшихся и взопревших на солнце мужичков.

Припоминается Федор Мука, который надевал на новые сапоги галоши для шику и шел в них по раскаленной пыльной дороге. На нем был черный жаркий суконный костюм, через плечо висела гармонь. Вскоре он напивался, его развозило на солнце и, когда вокруг церкви начинался крестный ход с иконами и хоругвями, Федя, молодой и горластый сапожник, горланил песни и терзал свою гармонь, стараясь подавить пение крестного хода и колокольный звон своего отца Моисея, церковного сторожа и звонаря.

Потом они, сын снизу, а отец с колокольни, оба изрядно пьяные, начинали «подначивать» друг друга, грязно ругаясь по матушке. Богомольные старушки крестились, сплевывали и уходили подальше, отец Василий, седовласый священник, осенял богохулителей серебряным крестом и увещевал их. Собиралась толпа любопытных. И крестный ход, начинавшийся торжественно, оставлял у всех неприятный осадок на душе от бесчинства этих двух глупых людей.

Сегодня наши войска на Харьковском направлении взяли гор. Змиев. Войска союзников закончили операцию на Сицилии.

Мой удел в послевоенной жизни – романтические мечтания и идиллические сновидения. Я и сейчас мечтаю напропалую и вижу идиллические сны.

Позавчера мне снилось, что я приехал в педучилище, иду по залу и вижу против библиотеки Лидию Григорьевну. Я бегу к ней, хватаю ее, начинаю остервенело целовать, плача от радости. Выходит Е. П. Корнильева175, называет нас сумасшедшими и толкает нас в комнату, в учительскую (там, где ход вниз в 4‑ю школу). Мы усаживаемся с Лидией на какой-то длинной крашенной светлой краской скамейке и начинаем беседовать. Раздается звонок, и комната наполняется массой учителей. Входит с портфелем и школьным журналом Марийка. Она в черном платье и в черной жакетке. Идет строгая и красивая. Я протискиваюсь к ней сквозь толпу учителей и неловко пытаюсь поцеловать ее в губы и глаза, но мешают журнал и портфель и теснота. Я целую ее куда-то в нос, обнимаю и прохожу с нею к скамейке, где сидит Лида.

Остального не знаю, т. к. меня разбудили идти записывать радиосводку.

Сегодня вновь видел Марийку, но сон помню плохо. Якобы она приехала с Милочкой за Юрой. Я любовался ее красивым лицом, обнимал ее, и мы целовались. Юра куда-то убежал с Милочкой. Я стал говорить с Марийкой о дальнейшей совместной жизни. Она колебалась. Затем мы решили пойти посмотреть новую квартиру, и я в душе радовался, что Марийка останется со мной. Только мы вышли, как пришел почтальон и принес Марийке деньги. Она, не считая, положила их, скомкав, в карман. Пока она получала деньги, я любовался ее красивым лицом, и мне было приятно. Затем мы пошли. К нам присоединились дети. Мы шли по грязноватой захламленной улице мимо разрушенных войною строений. Остального не знаю, т. к. меня вновь разбудили.

Снилась Тамара Андреевна. Будто я пришел к ней в квартиру и слышу, что она что-то хорошее и бурное играет на пианино. Я из передней видел ее руки, энергично ударяющие по клавишам, и решил не входить в комнату, чтобы дослушать то, что она играла. Но вдруг заметил, что из ее комнаты выходит мужчина. Я стал немного в сторону, он прошел мимо, не заметив меня, и куда-то исчез. Тамара продолжала играть.

Я решил войти к ней в комнату,