Фронтовой дневник (1942–1945) - Василий Степанович Цымбал

Вчера получил письмо от Лиды и открытку от Тамары Дюжевой. Тамара спрашивает, почему от меня долго нет писем, и несколько извиняется за свое грубое письмо. Письма я писал аккуратно.

Лида по-прежнему прислала большое письмо:

Я сегодня дежурная на делянке школы целый день. Времени достаточно, чтобы написать письмо без конца и края. Здесь так хорошо. Пишу под кустом, одна среди огурцов, дынь и кукурузы.

… И тебя я всегда вижу иным там, в боевой обстановке, чем здесь, – суровый, строгий. Видят ли солнышко твои милые зубы? Раздвигается ли рот твой в улыбке, обнажая всю красоту твоих зубов? Слышит ли кто твои ласковые слова? Чувствует ли горячие руки, рот и видит ли черные пылающие глаза?

Все это навеяно чудесным вольным ветерком, который, может быть, полетит отсюда к тебе, обвеет твой высокий лоб после твоей ночной работы и, я уверена, нашепчет тебе что-либо приятное.

… Случилось так, что Тамара прочла твое последнее письмо от 13/VIII. Ты помнишь его содержание: Аза, Зоя и т. д. Оно на нее произвело отвратительное впечатление. Так и натопорщилась вся. Вообще она странная. То слушать о тебе не желает. А иной раз я говорю о тебе, о твоем чувстве к ней, и она, я чувствую, соглашается со мной. Она часто спорит со мной о твоем характере, о поведении, находит очень много отрицательного, но все-таки соглашается со мной.

Иногда она хорошо говорит, вспоминает о прошлом и вдруг будет возмущаться, говоря, что дорого платила за ничто, что портила себе жизнь из‑за твоего гадкого и непостоянного чувства к ней.

Теперь же после вчерашнего письма и «карты в руки». Особенно об Азе. Женщина вообще не может простить и забыть скоро, что ее ставят рядом с тремя женскими именами, а Тамара в особенности. О, это была для нее большая неприятность – твое письмо. Все это «любвеобилие» (ее выражение) она если и забудет, то не очень скоро.

Теперь на твою увлекающуюся голову посыплются очень неприятные воспоминания. Мне очень жаль. Она последние дни была настроена иначе, верила в твои чувства, в неизменность и постоянство твоей любви. Твои письма, стихи доставляли ей видимое удовлетворение.

Я пытаюсь изменить ее толкование твоего письма, особенно о японской операции (харакири). Она возмущается, что ты воображаешь, что ей приходится свои чувства к тебе вырывать с «душераздирающей» болью. Неужели ты так уверен, что она тебя любит?

Если можешь писать ей хорошо, душевно, искренне – пиши. Натянутое, неискреннее письмо она всегда чувствует.

… Ты хоть и пишешь, что забыт всеми, что ты любил, не зажигая ответных чувств, но, конечно, это не так. На твою горячую любовь нельзя было не ответить, и, кажется, это так и было. Вспомни Зою, Тамару, Азу (сама гордость!). Забыть тебя тоже нельзя. Такие люди, как ты, бесследно не уходят. Зоя и Аза если не теперь, то в будущем увидят, что ты и твои чувства оставили глубокий след в их жизни.

Ведь как хорошо – уметь любить. Это не всем дано, и тем людям, кто не умеет любить, тяжело жить. Береги свои чувства. Разве у тебя уже кончена жизнь? Они еще пригодятся тебе после войны.

P. S. Я много и долго говорила о тебе с Тамарой. Она тоже удивлялась, что ты так несчастлив. Говорит: «Правда, у него много хорошего, но» и т. д.

Лида пишет хорошие письма. Я этой ее способности раньше не знал. Письма ее хочется читать как романы. Спасибо ей.

Судя по этому письму, Тамара все-таки любит меня и страшно ревнует. У нее болезненно развито самолюбие, гордость. Из-за них она по-прежнему будет делать над своими чувствами японское харакири, хоть и возмущается моей уверенности в этом. Но это же правда. В пылу ревности она говорит много лишнего и обидного для меня, а потом, я уверен, в душе раскаивается. У нас на этом еще не кончилось. Мы еще встретимся с нею. Но хорошего в этом будет мало. Снова немного нежности и целые годы горя и терзаний. Когда-нибудь, возможно, я прочту ей эти слова, а может быть, напишу. Проверяя свои чувства, я вижу, что привязан к ней настолько глубоко, что помню, как она сидит, улыбается, дышит, смотрит, говорит, знаю, что она любит и чего не любит, знаю, как переживает, терзается. Знаю все.

Иначе говоря, она в моей душе навсегда. Безусловно, что я не смогу оставить ее уже никогда. Возможно, что она выйдет замуж и попадет в такие условия, что мне нельзя будет и писать ей. Но я тогда буду писать в дневнике. Я всегда буду помнить о ней и, как бы ни сложилась моя жизнь, не перестану смотреть на нее как на человека, который повинен в своих и в моих недожитых и недолюбленных днях. При любых обстоятельствах она также будет помнить обо мне. И воспоминания эти будут и хорошие, и плохие, как и сейчас. Но любить так – никто ее не сможет, и она в душе всегда невольно будет проводить сравнения.

26 августа. Вечер

Получил письма от Нади Макаровой и Марии Яковлевны Мещеряковой.

Надя пишет кокетливое, но, как и прежде, умное письмо.

«Вы, конечно, особенный человек. Вы как-то светитесь изнутри, внутренней красоты человек – и не возражайте», – пишет она. Такое определение дано мне впервые. Пожалуй, оно не только оригинально, но и правдиво: «внутренней красоты человек».

По поводу гибели моих дневников, стихов, методразработ, конспектов она пишет: «Пропала ваша душа довоенная, а потом будет послевоенная».

Неправильно: двух душ у порядочных людей не бывает. Она отвечает: «А на ваш вопрос последний не отвечу. Вы поймите из писем. Но все-таки не испортилась. Познала, но не все, да и не считаю пока нужным».

«Простите за глупый вопрос: Вас наверное любят и уважают в части, как это было в Ейске? Только вчистую. Хотя очень затруднительно говорить о себе самом». «По-прежнему ли вы поэт в душе и в самом деле?»

Письмо М. Я.

Мое письмо вызвало в ее душе целую бурю:

Что случилось сегодня со мной, сама понять не могу. Я получила письмо, взглянула на почерк, прижала письмо к груди и в каком-то оцепенении застыла. Едва опомнилась, стремительно вскрыла конверт и, затаив дыхание, с жадностью глотала строку за строкой. Моего душевного состояния я и передать не могу. Я еще не